Пятно на репутации его светлости - Алиса Князева

того как мне стало дурно, я привела себя в порядок, но сейчас, во время спора, наверняка разгорячилась и покраснела. Осознаю, как сильно мне не хватает дыхания. Чёртов корсет!

— Это неправда, — говорю я, не сильно-то надеясь, что мне поверят.

Константин усмехается, мол, я другого и не ждал. Снова смотрит на мать, медленно отпуская её руку. Елена Петровна принимается нервно обмахиваться.

— И вы считаете это поводом, чтобы накинуться на неё с кулаками?

— Я не накидывалась! Я просто… я хотела её образумить! — пытается оправдаться она.

— Веером? — Константин поднимает бровь. — Образумить веером?

— Она не слушает меня! Она такая дерзкая, такая…

— Довольно! — голос Константина звучит резко, и я вздрагиваю. В этом голосе — сталь и та бескомпромиссная непреклонность, которая так пугает всех в доме. — Я не знаю, что вы видели, маменька, но я знаю, что Анастасия не заслуживает того, чтобы на неё поднимали руку. Ни здесь, ни в нашем доме.

— Костя! — восклицает Елена Петровна побледнев. — Ты защищаешь её⁈ Ты ведь сам не ладишь с этой девицей.

— Это моя жена, — Константин становится рядом со мной, почти загораживая меня собой. — Я могу быть чем угодно недоволен в ней, но это не даёт вам права так себя вести с ней.

Он произносит это спокойно, но в его голосе слышатся нотки, от которых Елена Петровна замолкает на полуслове. Она смотрит на него, приоткрыв рот. Она явно не ожидала отпора.

Странное чувство. Я тоже не ожидала, что Костя будет защищать меня, была уверена, что он опять заревнует и отправит меня домой под замок, согласившись с матерью. Но он снова удивил меня, и не могу сказать, что не чувствую благодарности.

— Анастасия, — Константин поворачивается ко мне, и его голос становится мягче. — Ты в порядке?

— Всё хорошо. Мы просто… разговаривали.

— Разумеется, — он смотрит на меня долгим взглядом, и я чувствую, что он видит гораздо больше, чем говорит. — Маменька, прошу вас, — он снова поворачивается к матери, — не устраивайте сцен. Мы в доме губернатора, и если кто-то из гостей заметит ваш гнев, это действительно может навредить нашей репутации. Я не хочу, чтобы сегодняшний вечер запомнился скандалом.

Елена Петровна сжимает губы. Она явно хочет что-то сказать, но сдерживается, потому что знает, что спорить с сыном сейчас не имеет смысла.

— Хорошо, — цедит она сквозь зубы. — Но когда мы вернёмся домой, мы поговорим об этом. И я хочу знать правду о том, что ты делала в коридоре.

Она разворачивается и уходит, шурша юбкой. В коридоре повисает тишина.

Я понимаю, что устала. Уже нет сил спорить, оправдываться, настаивать… По-хорошему надо бы продолжить разговоры с молодыми дворянками, прощупать почву, не заинтересуют ли их совместные уроки живописи. Но я, кажется, уже сдулась.

— Спасибо, — говорю я тихо, обращаясь к Константину. — Спасибо, что поверили.

— Я не поверил, просто понял, что маменька преувеличивает. Поводов для ревности не было, — говорит он ровно.

— Вы так уверены, как будто меня знаете, — не удерживаюсь я от сарказма.

— Я разглядел лицо каждого из присутствующих здесь слуг. Ни один не цыган.

Поднимаю взгляд на Константина. Он сказал это ровным тоном, и сейчас его лицо серьёзно. Ни намёка на улыбку. Но это ведь была шутка, да?

— Как ты себя чувствуешь? — уже тише говорит он.

— Я… — хочу сказать, что всё в порядке, но понимаю, что геройствовать нет смысла. Зачем? — Пожалуй, я поеду домой.

— Я провожу, — не требующим возражения тоном говорит он. — Потом вернусь, обещал партию в карты. Но уйду до котильона.

Не понимаю, почему муж решил мне отчитываться, и просто отмахиваюсь.

— Ты можешь остаться, ежели хочешь.

— Нет уж, благодарю, — он наклоняется к моему уху и шепчет: — Не люблю котильон.

Константин берёт меня под руку, позволяя опереться на его локоть, и уводит. Я чувствую, как сердце постепенно возвращается на место. Мы прощаемся с некоторыми знакомыми, я издали киваю Катерине. Муж проявляет чудеса обходительности и помогает мне одеться и зайти в карету.

Первое время мы едем молча. Я устало смотрю в окно. Хочется уже расслабиться и согнуть спину, но корсет не даёт.

— Нет, я так больше не могу, — бормочу я, расстёгивая шубку. — К чёрту приличия.

Не обращая на удивлённо вздёрнутую бровь мужа, снимаю шубу и поворачиваюсь к нему спиной.

— Константин, пожалуйста, ослабьте мне корсет.

— Прямо здесь? — его голос звучит незнакомо, хрипло, но я не сразу обращаю на это внимания.

— Да, здесь. Я больше просто не выдержу.

Чувствую, как чужие пальцы легонько касаются спины. Константин возится долго, а я терпеливо жду. В карете полумрак, а свет уличных фонарей слишком слаб, и я понимаю, что дала задание мужу не из лёгких. Но я правда уже слишком устала и больше просто не могу.

Наконец, чувствую, как шнуровка ослабляется, и с наслаждением вдыхаю полной грудью.

— Спасибо, этого достаточно, — говорю я.

Руки в перчатках опускаются мне на плечи. Я чувствую чужое дыхание прямо у шеи, отчего по телу пробегаются мурашки.

Щекотно и приятно.

Стоп, что…

— Костя? — поворачиваю я голову.

Я не могу разглядеть его лицо чётко, не могу понять выражение. Он смотрит на меня и молчит, как будто тоже сначала хочет прочесть меня.

Осторожно отодвигаюсь к краю сидения, мягко освобождаясь. Сердце колотится как бешеное. Я накидываю шубу и выдавливаю смущённую улыбку.

— Почти приехали.

— Да…

Карета останавливается. Константин помогает мне выйти, и на морозном воздухе мне становится немного легче. И не холодно, наоборот, на контрасте я чувствую, какие горячие у меня сейчас щёки.

— Ты поедешь обратно? — глядя вниз, на припорошённую снегом дорожку под ногами, спрашиваю я.

— Я должен, — медленно отвечает он.

— Тогда… хорошо тебе провести время.

Иду к дому, а Константин идёт следом. Но он всего лишь открывает мне двери и, убедившись, что я благополучно зашла в дом, молча уходит.

Заспанная Меланья, которая ждала в прихожей, помогает мне раздеться. Всё, для меня бал окончен. Выдержала! Остальные ещё гуляют, а я…

Точно. Пока никого нет дома, я ведь могу зайти в кабинет. Когда ещё будет шанс проверить бумаги Дмитрия Николаевича?

Глава 44

Меланья помогает мне снять бальное платье, распустить шнуровку, убрать волосы. Я сижу перед зеркалом и смотрю, как она ловко вытаскивает шпильки одну за другой, освобождая непослушные кудри. Обычно я ценила эти минуты тишины и покоя после долгого дня, но сейчас каждая секунда тянется бесконечно.

— Дальше я сама, — говорю я, когда последняя шпилька падает на туалетный столик.