Пятно на репутации его светлости - Алиса Князева

Я сглатываю. Кажется, я сейчас очень хочу к кому-нибудь на ручки и, желательно, ещё накрыться одеялом сверху. Как в детстве, когда мир был простым и понятным, а все проблемы решались мамой.

Но заботливых ручек у меня здесь нет. И одеяла тоже. Только я сама — взрослая, напуганная и запутавшаяся.

— Понаблюдайте за собой, — советует Анна. — Такие вещи лучше знать заранее, чтобы не навредить себе по незнанию.

— А если я не хочу знать? — вырывается у меня.

Она смотрит на меня долгим, понимающим взглядом. И в этом взгляде — не осуждение, не снисходительность, а что-то другое. Что-то похожее на собственный, глубоко запрятанный опыт.

— Дети думают, что если зажмуриться и спрятаться под одеяло, все страхи развеются сами собой, — говорит она, будто угадав мои мысли. — Но вы ведь не ребёнок, Анастасия Фёдоровна. Когда выбора нет, лучше знать об этом сразу и знать, к чему готовиться.

Она права. И её слова касаются не только моей потенциальной беременности, но и ситуации с Григорием.

Нельзя прятаться. Нельзя ждать, пока проблемы рассосутся сами собой, — они не рассосутся, только вырастут. Нужно действовать, узнать правду, какой бы она ни была. И об этих активах, и о документах Дмитрия Николаевича, и о том, что вообще за наследство оставил покойный Градов-старший.

Я ещё раз вытираю лицо полотенцем. Ладно, не впервой, Настя. Будем разбираться во всех этих проблемах. По очереди. Шаг за шагом.

— Открыть форточку? — всё ещё беспокоится хозяйка. Чудесная всё-таки женщина.

— Спасибо, Анна Викторовна. Мне уже легче.

— Будем надеяться, что всё обернётся так, как на самом деле будет для вас лучше, — говорит она и поднимается. — Я пойду. Но если вам снова станет дурно — не стесняйтесь, позовите меня. Или просто посидите здесь, сколько нужно.

Она уходит, оставляя меня одну.

— Ваши бы слова да Богу в уши, — тихо вздыхаю я.

Поднимаюсь, снова подхожу к зеркалу. Поправляю причёску, вытираю размазанные румяна, заново собираюсь. Нужно возвращаться. Вечер ещё не закончен, и я не могу позволить себе исчезнуть. Особенно теперь, когда Григорий где-то здесь, в толпе.

Но прежде чем вернуться в зал, я даю себе мысленное обещание: завтра же я начну искать документы Дмитрия Николаевича. Не для Григория, а для себя. Чтобы понять, что за игру он ведёт и какие карты у меня на руках.

Я привожу себя в порядок, делаю глубокий вдох и выхожу из уборной.

И почти сразу натыкаюсь на свекровь.

— Вот ты где, пигалица такая! — рявкает Елена Петровна, больно хватая меня за локоть. — А ну пошли со мной!

Глава 43

Елена Петровна тянет меня вперёд по коридору, нервно оглядываясь. Потом вдруг останавливается и шипит:

— Мерзавка, мы столько сил в тебя вложили! Неблагодарная!

— Да что случилось-то? — таким же яростным шёпотом отвечаю я, безуспешно пытаясь вырвать локоть.

Какой-то частью сознания я понимаю, что шуметь и привлекать внимание к нашему скандалу нельзя. Но эмоции постепенно берут своё.

— Я всё видела! Ты сейчас же едешь домой, и больше никогда без сопровождения не выйдешь. Не только из дома — из комнаты!

Делаю вдох и выдох, с трудом принимаюсь подбирать слова. Если сейчас выскажу всё, что думаю об этой взбалмошной неадекватной женщине, вся моя работа над репутацией пойдёт насмарку. Нужно доказать ей, что со мной уже пора считаться.

— Елена Петровна, будьте добры объясниться, — говорю я, едва сдерживая ярость.

— Это ты должна объясняться, — снова тянет она меня в сторону. — Я видела, как ты томно глядела на какого-то лакея и вздыхала, а потом вышла, чтобы встретиться с ним наедине. О чём вы там шептались?

— Томно смотрела? — выдыхаю я в шоке.

Но кого, на Григория⁈ Она там совсем ополоумела? Романов перечитала, что ли.

— Ты думаешь, я ослепла? Я видела, как близко вы стояли. Так с лакеями не разговаривают.

Вот чёрт. Она видела только момент, когда Григорий наклонился ко мне, а я чуть ли не прижалась к стенке, и не слышала ни слова. Со стороны, при должной фантазии действительно могло померещиться что-то эдакое.

— Мне стало дурно, — холодно отвечаю я.

— Не ври мне, купеческое отродье! — Елена Петровна делает шаг вперёд. — Я знаю твою породу! Ты нацелилась на моего сына, как только увидела его, теперь, когда он даже не смотрит в твою сторону, ты решила найти утешение на стороне. Среди прислуги! Позорище!

У меня нет слов. Просто нет. А её несёт всё дальше.

— Я знаю, что ты не умеешь вести себя прилично. Что воспитания у тебя — ни на грош, что ты ходишь где попало, без спроса, — она говорит всё громче, забываясь. — Но это переходит все границы! Я и без этого наслушалась о тебе!

— Маменька…

— Ты опозоришь всю семью, — она сжимает кулаки, и я вижу, как дрожат её руки. — Константин этого не заслужил. Он терпит тебя, потому что у него нет выбора, но это не значит, что ты можешь делать всё, что тебе вздумается! Сейчас же домой!

Вот тут я срываюсь.

— «Терпит»? — я делаю шаг навстречу, и она отступает. — А я не терплю? Вы, каждый день напоминающая мне, что я никчёмная, безродная купчиха, ваша семья, которая смотрит на меня как на пустое место, и муж-ледышка!

— Как ты смеешь! — шипит она.

В конце коридора появляются фигуры, и я говорю тише. Но остановиться не могу.

— Я смею! — мой голос дрожит. — Я смею говорить вам правду, которую вы не хотите слышать. Вы так и не поняли, Елена Петровна, что я давно изменилась.

— Ты! — она замахивается веером. Я невольно отшатываюсь, готовясь к удару.

И в этот момент кто-то перехватывает руку с веером, опуская её вниз, к животу.

Поднимаю глаза на Константина. Это сделал он, причём, со стороны теперь кажется, что он просто приобнимает мать, а не останавливает от рукоприкладства.

— Маменька, — его голос звучит ледяным спокойствием, от которого мурашки бегут по коже. — Что здесь происходит?

Лицо Елены Петровны на мгновение теряет краски, но она быстро собирается и пытается вернуть свою привычную маску.

— Костя, дорогой, я как раз хотела тебе сказать… Эта женщина, твоя жена, она позорит нас! Я видела, как она флиртовала с лакеем!

Константин переводит взгляд на меня. Внимательно осматривает меня с ног до головы, и я только гадать могу, что он там видит. После