И мы сгорим - Александра Рау

перевел взгляд на причудливой формы облака и расправил плечи. Сколь бы привлекательным ни был пейзаж, Наоми невольно возвращалась от него к созерцанию высоких скул, бесконечных бездн на месте глаз и пряди, что падала на лоб и колыхалась от малейшего ветерка. Поймав себя на мысли о том, как много девушек в академии так пристально рассматривали его, Наоми опустила веки и потерла их пальцами.

– И многих грустных и избитых ты сюда уже приводил? – не удержалась она.

Рен и бровью не повел; прозвучал спокойно, будто просто интересовался ее мнением:

– По-твоему, я что-то вроде местного Казановы?

– Мог бы быть, – пожала плечами Наоми.

Он покачал головой и облизал губы, решив на это не отвечать.

Наоми, делая вид, что пытается устроиться поудобнее, подвинулась ближе к Рену. Тепло его тела манило; воздух и вправду становился холоднее с каждой минутой, едва солнце скрылось из виду. Навязчивое желание завести разговор, хотя бы ради приличия, постепенно отступило, и вскоре Наоми уже бездумно и беззастенчиво прижималась к груди Рена, а он одной рукой обнимал ее за плечи, будто так и должно было быть. В детстве каждое лишнее прикосновение друг к другу им казалось отвратительным, противоестественным, вызывающим желание поскорее отмыться – детям выражать привязанность таким образом несвойственно. По крайней мере, к близким друзьям противоположного пола, над которыми они всячески подшучивают, пытаясь создать дистанцию.

Прикипать к кому-то было сложно. Детей то и дело забирали прямо из школ и домов, утаскивали силой или приглашали проследовать добровольно, вызывали у них слезы или счастливые улыбки… каждый по-своему реагировал на новость о том, что в его генах найдены мутации, но суть всегда оставалась одной – они исчезали из привычной жизни. Исчезали на долгие годы, стирались из памяти друзей и родных или прятались в ней до поры до времени. За три года в школе Рен и Наоми не раз видели, как чья-то парта пустеет, а имя пропадает из списка класса. И постоянные потери не закаляли характер – каждый раз это было страшно, пусть и недолго, а затем неуютно, если пропавшему находилась замена.

– Ты вспоминал обо мне? – тихо произнесла Наоми, смотря на едва заметные в темноте верхушки деревьев.

– А могло быть иначе? – Рен усмехнулся. – Я оставил вас, но не забыл.

– Тогда почему не писал?

– Я не был уверен, что ты захочешь общаться, узнав, кто я такой.

– Но я же говорила, что это не так!

Из правого глаза выкатилась слеза, и Наоми с таким рвением смахнула ее, что это было больше похоже на удар. Рен смотрел на нее с очевидным замешательством, не находя слов.

– Твоя мама должна была отдать тебе их, – продолжила Наоми. – Письма. Я рассказывала тебе, как дела в школе, признавалась, что тоже метаморф, хотя от других еще много лет скрывала. Когда ты не ответил ни на одно из них, мне казалось, что меня предали. Я так боялась, что кто-то другой их прочтет, и…

– Какие еще письма? – наконец переспросил Рен, и все внутри нее застыло. – Я ничего не получал.

– Как…

Луч света скользнул по их коже и ушел вниз, но Наоми сразу поняла, в чем дело: это фонарик. Один из военных, верно, решил обойти территорию – что странно, прежде за ними подобного не замечалось – и услышал их голоса в обычно безлюдной части кампуса. Не став раздумывать, Наоми прыгнула на Рена и, закрыв ему рот рукой, повалила его, надеясь, что в таком положении невысокий борт крыши все же скроет их.

Свет и вправду почти сразу вернулся и несколько раз прошелся по трубе, торчащей из крыши, но, ничего больше не заметив, военный ушел, что-то тихо приговаривая себе под нос. Наоми медленно убрала влажную от дыхания Рена ладонь с его губ.

– Вроде бы не заметил, – шепнула она.

Только теперь Наоми ощутила, где лежала рука Рена – его пальцы чуть сжали ткань на ее талии, и все тело его чуть напряглось.

– Давай полежим еще немного. Пусть уйдет подальше.

Впервые он так внимательно смотрел на ее лицо. В какой-то момент Наоми даже решила, что его внимание – плод ее воображения, подмена воспоминаний и прочие игры разума, ведь наедине, вдали от чужих глаз, он почти все время смотрел куда-то вдаль. Но нет. Он жадно рассматривал ее, бегая взглядом от губ к глазам, и она чувствовала, как реагирует его тело.

Поза, в которой они застыли, была весьма компрометирующей, но эта мысль Наоми даже понравилась. Ему уже двадцать, ей – почти. Ничто, кроме правил академии о раздельном проживании девушек и парней, не мешало им оказаться в таком положении, и даже ее глупая ложь не смогла выстроить между ними стену.

Рен закрыл глаза и тяжело выдохнул, чтобы охладить пыл. Но Наоми хотела обратного.

Он ответил на поцелуй. Разумеется, ответил. Наоми была настойчива, давила на него всем телом и была совершенно уверена, что он тоже этого хотел, – у Рена не оставалось и шанса на сопротивление. Он провел рукой вниз, к ее бедрам, а затем скользнул выше, забираясь под кофту, и прикосновение обожгло холодную кожу. Наоми неосознанно начала двигаться в такт поцелую, и Рен сжимал ее талию пальцами, то отталкивая, то притягивая к себе. Метаморфов легко распалить; считается, что им особенно сложно сдерживать похоть, едва они впервые ее распробуют. Наоми и прежде приходилось ее испытывать, но это было совсем не похоже на то, что она ощущала сегодня.

– Эй, кто там?

Они оба раскрыли глаза. Не заметили, как военный с фонариком вернулся; сколько он уже стоял под окнами здания? Наоми с ужасом осознала, что удовольствие от момента было столь велико, что она тихонько постанывала, и это не говоря о тяжелом дыхании и характерных для поцелуя звуках. Если их поймают – здесь, на краю кампуса, после начала комендантского часа, куда они пришли с очевидной целью, – их могут крепко оштрафовать. Кто занимался решением подобных вопросов, после того как не стало миссис Ротфор, никто не знал, но перебоев с начислением выплат и дисциплинарных вычетов не наблюдалось, а значит, опасность никуда не ушла. К тому же кому угодно можно было попасться, но не этим двоим. Их и так держали на мушке.

– Спускайтесь!

Наоми занервничала. Сердце застучало в ушах, захотелось встать и побежать, чтобы уж наверняка себя выдать, и Рен, словно почувствовав это, прижал ее к своей груди. Через пару минут военный не то выключил фонарик, не то перевел луч света на другой объект и