Лесной Дозор 4 - Александр Вольт

А вот насчет одежды у меня было много вопросов, потому что парадных кителей моя служба однозначно не предрасполагала, так что если маскхалат будет просто чистым — этого уже будет достаточно, а иначе столичное руководство приедет глядеть на имперского дозорного, а хозяин поста у нас похож на лешего из сказки.

Хотя нет. Лешрак и то выглядел приличнее.

Что ж, значит, начнем с первого пункта и пойдем отводить мишку домой.

Или… или, все же создать видимость для всех, что он у меня ручной? Так и видеть я его рядом буду, и ситуацию контролировать лучше…

Вопрос, конечно, хороший.

Я накинул куртку, выходя на улицу, и все те сто метров, которые шагал до Миши, размышлял как же мне поступить.

* * *

Несколько дней назад. Личная палата императора имперской больницы.

Эту палату в клинике держали пустой годами. Раз в неделю сюда заходили менять фильтры и проверять аппаратуру, раз в месяц перестилали постель, которую никто не мял, и никто из младшего персонала вслух не произносил, для кого все это стоит наготове. Достаточно было того, что окно занимало целую стену, а дверь имела толщину, какой в обычных отделениях не бывает.

Теперь же палата работала по назначению.

Свет приглушили до вечернего, шторы задернули наполовину, и на паркете лежала светлая полоса, ползущая вместе с солнцем к изножью кровати. Пахло внутри, несмотря на то, что палата напоминала апартаменты люксового отеля, типично по-больничному. Цветов не было, открыток тоже, потому что протокол не допускал в помещении лишней органики. Единственным звуком оставался писк датчика пульса с промежутками, которые за последние сутки заметно растянулись.

На кровати лежал семидесятипятилетний старик.

Одеяло было подтянуто ему до груди, руки лежали поверх, и кожа на этих руках истончилась до того, что вены проступали синими полосами. В носу держались кислородные трубки, закрепленные на скулах пластырем. Глаза он держал прикрытыми, и человек посторонний решил бы, что старик спит. Но он не спал, экономя силы и распределяя их ровно так же, как всю жизнь распределял бюджеты и раздавал указы.

За дверью в коридоре ждали врачи, которые все, что могли сказать, сказали еще вчера, и охрана, которой не нашлось работы. Ждали помощники с бумагами, которым уже некуда было спешить.

Внутри, на простом больничном стуле, сидел один человек.

Он был в черном пиджаке, который не снял ни разу за четыре часа. Черты лица у него были строгие, в темных волосах лежала легкая проседь, и на вид ему нельзя было дать больше пятидесяти. Люди, видевшие его впервые, обычно ошибались лет на двадцать пять, и поправлять их он давно перестал. Причина, по которой годы обходили его стороной, лежала далеко в стороне от медицины, и обсуждать ее он не любил.

Кресло, которое ему предлагали, он отодвинул сам. Кресло располагает к дремоте, а дремать он тут не собирался. Последние часы он ловил себя на том, что считает промежутки между сигналами монитора и сравнивает их с теми, что были утром.

Старик открыл глаза.

— Послушай меня, — тихо сказал император. — Мы с тобой много лет с того дня прошли рука об руку.

Тот день оба называли просто днем, потому что уточнений тут и не требовалось.

Старик зашелся сухим и мелким кашлем, потому что на настоящий сил уже не хватало. Мужчина поднялся, взял со столика стакан, подвел ладонь под затылок и приподнял голову больного, поднося воду к обескровленным губам. Он делал это не в первый раз за день и успел приноровиться к весу головы, который был меньше, чем должен быть у взрослого человека.

— Ты знаешь устройство империи не хуже меня, а местами, может быть, даже лучше.

Мужчина тихо хмыкнул и вернул стакан на место.

— Это уж вряд ли, ваше императорское величество.

— Прекрати паясничать, — тоже хмыкнул император. — Во мне от величества видишь, что осталось? Кожа да кости с трубками в носу, без которых я задыхаюсь.

Он помолчал, выравнивая дыхание.

— Мы с тобой многое прошли, и очень много сделали для этой державы. Поэтому, пожалуйста, проследи, чтобы все развивалось и дальше. Мой сын… он…

Император замялся, и мужчина в черном пиджаке понял, что тот подбирает слово помягче, и не находит его.

— Ты и без меня знаешь, что он обладает несколько радикальными взглядами касательно наших друзей по ту сторону границы.

Мужчина покивал.

— Знаю.

Он знал куда лучше, чем следовало. Он учил этого мальчика считать, читать карты и разбирать чужие доводы с четырех лет, он же учил его позже вещам, о которых в дворцовых расписаниях занятий не пишут. Мальчик схватывал быстро и запоминал накрепко, и вместе со всем прочим он крепко запомнил, что империя однажды пошла на уступки тем, кто отказался от очень лояльных предложений. Более чем лояльных. Объяснить ему, что лояльность была ради мира, наставник пробовал многократно, и всякий раз упирался в вежливое согласие, за которым не менялось ничего.

— Моим последним указом, который еще не опубликовали, было назначить тебя его десницей, — продолжил старик. — А так как ты с самого младенчества был ему и наставником и учителем то, думаю, он противиться не станет. Тем более что я его очень об этом убедительно попрошу, если доживу до нашей сегодняшней встречи.

— Куда тебе деваться, Федь, — сказал мужчина. — Доживешь.

Император слабо дернул рукой, отмахиваясь от сказанного, потому что чувствовал угасание. Пульс с каждой минутой шел медленнее, промежутки между ударами делались шире, и в эти промежутки успевала протиснуться тишина. Дыхание замедлялось само, помимо его воли, и приходилось напоминать себе о вдохе. Краски в палате садились. Светлая полоса на паркете еще держалась, но желтого в ней оставалось все меньше, и он не сразу сообразил, что дело тут не в солнце.

Страха не было.

Потому что приходил он к нему давно, лет пять назад, когда врачи впервые заговорили полунамеками, отводя глаза, и приходил потом еще несколько раз, по ночам. Теперь он весь вышел, так как осознание грядущего было очевидным, но думать раньше о том было недосуг. Пока голова работает, жизнь летит вперед, забивая расписание дня кучей задач, про memento mori думаешь только тогда, когда костлявая рука ложится на плечо.

Смерть стоит впереди у каждого, кто родился, и договориться с ней так никто и не удосужился за тысячи лет.

Он лежал и думал о том, что в приемном покое этой же клиники сейчас, вероятно, умирает кассир из бакалейной лавки, и умирает