Личный менеджер Кощея 2 - Мария Доброхотова

Аканэ рассмеялась, и смех её рассыпался колокольчиками по мёртвому лесу.

— Я вернусь, маленькая хозяйка, вернусь, когда все лисы потеряют свои хвосты.

Она отступила на шаг, ещё на шаг, и вдруг её не стало. Там, где только что стояла женщина в дорожном платье, оказалась лиса, розоватая, почти белая в лесном полумраке, с пушистым хвостом и чёрными внимательными глазами. Она посмотрела на меня и кивнула. Или мне просто показалось?

Лиса развернулась и скользнула в лес, бесшумно, легко, как будто её и не было никогда. Только одежда лежала на том месте, где кицунэ её оставила. Я подобрала кимоно, свернула, как умела, положила на поваленный замшелый ствол. Сверху поставила гэта. Сердито посмотрела на эту свою инсталляцию — упрямую попытку не признавать очевидное.

Я стояла на границе Тёмного леса, пока ветер не пробрал до костей, потом развернулась и пошла обратно к терему. Озеро было всё так же серо, небо всё так же низко, и только в том месте, где река Смородина впадала в озеро, качалась небольшая лодка. Я нахмурилась, подошла ближе, вгляделась, прислонив руку ребром ко лбу. Это помогло слабо, и я просто принялась ждать.

На берег опустились густые синие сумерки, на борту зажглись фонари, и в их неверном свете я наконец смогла разобрать очертания лодки. Ею оказалась карви, небольшое скандинавское судно с высокими носами, украшенными резьбой. По бортам висело что-то круглое, и воображение услужливо дорисовало щиты с умбонами — железными полусферами, которые защищали руку воина. Вёсла слаженно вздымались и опадали, не вызывая почти никакого плеска.

Я оставалась на месте.

Наконец от группы людей отделилась одна фигура, взбежала на борт и закричала, размахивая рукой:

— Василиса Петровна!

А потом нырнул рыбкой в озеро, и вслед ему раздался женский окрик:

— Ты куда, fifl⁈

Но фифль — дурак — её не слушал. Он легко ушёл под воду, чтобы вскоре оказаться у самого берега и выбраться наконец из воды.

Я не могла поверить своим глазам. Передо мной, живой и здоровый, облаченный в легкий доспех викинга, стоял Свен, сын водяного, тот самый, что мечтал стать викингом. Он был всё так же зелен и улыбчив, волосы были заплетены то ли в косы, то ли дреды, а уши с тонкой плёночкой — покрыты ожогами от отравленной воды.

— Свен! — с облегчением и радостью выдохнула я.

— Это я, Василиса… Ой! — он осекся, потому что я сжала его в объятиях, не обращая внимания ни на то, что он был насквозь мокрым, ни на лёгкий запах рыбы, что шёл от него. — Да какой я Свен, Василиса Петровна, вы чего. Глубыня я.

— Мы искали тебя. Мавки потом в озеро ныряли, всю кожу обожгли. Отец твой…

— Папаша — как он? — спросил Глубыня смущённо.

— В тереме сидит, горюет, — кивнула я. — Ждана следит за ним, чтобы не пересыхал, из ковшика поливает. Ты его навестил бы.

Глубыня повернулся к карви. Там остался небольшой отряд, который приник к одному борту и вглядывался в берег.

— Не волнуйся, я займу твоих друзей, — улыбнулась я. — Беги скорее. Что-то время теперь ускользает из рук, и мы ничего не успеваем.

Ноябрьский вечер упал на берег озера как-то разом, как будто кто-то выключил свет дня. Некоторые викинги высадились на берег, остальные остались на лодке. Мы разожгли костёр, который болезненно напоминал мне о минувшем празднике, мороки вынесли еды гостям, а мне — тёплый кафтан и шапку с богатой вышивкой и мехом.

— Глубыню вынесло к нам рекой, — рассказывала Хельга, высокая плотная женщина, что обзывала водяного с корабля. — Он был без чувств. Весь в каких-то ранах. Мы вытащили его. Лечили, чем могли.

— Спасибо вам, что спасли Глубыню, — я говорила не только от всей своей души, но и от лица Кощеева терема.

— Ааа, чего там, — махнула рукой Хельга. — Он надоел нам, правда. Спасения от него не было. Всё вокруг стоянки нашей крутился. Гнали его, ругали. Уу, упрямый нёкк. А когда прибило его, не смогли оставить. Fifl, а свой что ли.

Я слушала эту историю с улыбкой. Глубыня, который звал себя Свеном, мечтал о драккарах и далёких фьордах, но и подумать не мог, что судьба сведёт его с кумирами таким странным образом. Он изменился, наш водяной, это чувствовалось сразу по тому, как он держал себя, и по тому, как наконец принял имя, которое дал ему отец. Я глубоко вздохнула, поёжилась в своём кафтане. Посмотрела с тревогой в сторону Тёмного леса, но его граница оставалась тёмной — никто не возвращался.

— Спасибо, что помогли ему добраться домой, — сказала я, подливая мёд в опустевшие кружки. — Кощей не оставит вас без награды.

— Только скажи, чтобы торопился. Нам обратно пусть неблизкий, — сказала Хельга и подняла кружку, давая понять, что пьёт за меня, а затем, увидев моё замешательство, пояснила: — Глубыня в отряд принят. Он вроде как с нами теперь. Следовать приказам должен.

Я несколько секунд просто на неё смотрела, а потом рассмеялась, коротко, но громко.

— Ах, Глубыня! Ах, молодец! — воскликнула я. — Добился-таки своего. А что, Хельга, не так уж плохо иметь в своём отряде водного духа, а?

— Посмотрим, — пожала плечами она и снова отпила от кружки.

Глубыня появился из терема многим позже, когда вся еда была съедена и пустели уже шестые кружки кряду. Большая часть дров уже отгорела, и костёр стал меньше, сиротливее и больше светил, нежели грел. Водяной явился в компании отца, которому было тяжело передвигаться по суше. Он переваливался, грузный, неуклюжий, и так они медленно дошли до нашего костра.

— Спасибо вам, Василиса Петровна, за заботу, за кров и сердце доброе, — сказал Глубыня, кланяясь по русскому обычаю.

— Да что ты, перестань, — отмахнулась я. — Неужели мы бы старика твоего бросили?

— Я заберу его, отвезу на реку Смородину, куда вы мавок сослали. А как озеро прежним станет, так отец вернётся со всеми.

— А ты? — выпалила я.

Глубыня улыбнулся, вроде и радостно, а вроде и как-то печально. а может, всё дело было в тенях, что бросал костёр на его лицо.

— А моя дорога дальше лежит, за реку Смородину, за Студёное море к берегам дальним. Вы всегда в меня верили, Василиса Петровна. и видите, как всё повернулось.

— Вижу, Свен… Глубыня, — я тоже улыбнулась ему. — Ну что же, попутного ветра тебе, семь футов под килем!

— Чего, Василиса Петровна? — нахмурился Глубыня.

— Пусть всё у тебя будет хорошо, — я