Лемони, или Тайны старой аптеки - Владимир Торин

В кухне поселился призрак обеда. Джеймс проглотил голодную слюну…

Добыть еду в кладовке ему так и не удалось. Он уже был внутри и выбирал, какую банку взять – «Нежнейшее и сочнейшее мясо глотов» (кем бы эти глоты ни являлись) или простого тушеного кролика, когда его там обнаружила Хелен.

Миссис Лемони не стала его упрекать в воровстве консервов и, казалось, даже не заметила, что он делает что-то предосудительное. К удивлению Джеймса, она, покраснев и опустив взгляд, попросила прощения за свою резкость и добавила: «Я не должна была так реагировать, Джеймс. Мне очень жаль. Вы ведь не знаете, что я испытываю к отцу, и не хотели ничего дурного. Я уже закончила с уборкой и собираюсь приготовить обед. Я все расскажу вам, если вы простите меня. Поможете мне с обедом?»

Разумеется, Джеймс ответил, что поможет, и, бросив тоскливый взгляд на консервы, отправился за миссис Лемони, которая снова попросила называть ее Хелен, на кухню.

Располагалась кухня на подэтаже, и вела в нее крошечная дверка на лестнице. До полноценного антресольного этажа кухня не дотягивала: по сути, это была тесная каморка, почти все место в которой занимали чугунная печь, столик, стул и стопки казанков. На стенах висели полки, заставленные баночками с приправами и кулинарными книгами, из-под потолка свисали коренья, связки грибов и пучки сухих трав.

Хелен сообщила, что сегодня на обед будет суп из ворон, и принялась ощипывать три черные тушки, а Джеймса попросила заняться свеклой.

Джеймс никогда не пробовал суп из ворон, но он уже так проголодался, что готов был съесть что угодно…

Усевшись за столик, он взял нож, вот только к свекле даже не прикоснулся, не в силах оторвать взгляда от того, как вороны избавляются от «одежки».

Кухня постепенно наполнялась черными перьями, а Хелен рассказывала о своей жизни. Ее история была такой трагичной, что Джеймс мгновенно забыл и о воронах, и о голоде.

– Мой отец, Уиллард Клопп, – говорила Хелен, – был суровым, но, в общем-то, неплохим человеком. Он продавал лучшие запонки в этой части города и очень любил свое дело. А еще он любил меня. Пока я не заболела. С этого момента отец меня возненавидел. Моя болезнь… – Хелен тяжко вздохнула. – Она очень редкая, с ужасными проявлениями, и никто не знает, как ее лечить. Мало кто вообще о ней слышал. Одним из тех немногих был мой отец. Он знал о том, что болезнь заразна во время приступов, как и то, что бывают… кхм… безопасные периоды: как я поняла, кто-то из его предков по линии матери тоже болел. Впрочем, сам он называл мое состояние семейным проклятием. Думаю, вы догадываетесь, что это значит, Джеймс.

– Семейные проклятия не лечат лекарствами.

Хелен кивнула.

– Я не помню, что произошло, когда случился первый приступ, но потом мама мне все рассказала: отец так испугался, что попытался застрелить меня из дедушкиного револьвера, – спасло меня лишь то, что револьвер был старым и ржавым: барабан попросту застрял.

Джеймс молчал, не зная, что на это ответить. Хелен кивнула на дощечку, намекая, что свекла без его помощи не порежется, и продолжила:

– Мама тоже испугалась, но она надеялась, что мое состояние можно изменить, думала, что нужно только отыскать правильное лечение. Она приводила докторов, которых находила где-то у канала или даже во Фли, платила им за молчание. Привлекать кого-то из Больницы Странных Болезней мама не хотела, полагая, что они заберут меня, запрут в какой-то палате и начнут ставить на мне опыты. Что ж, меня и так заперли. В моей комнате. Я проводила там все время, и меня не выпускали, даже когда приступы проходили, но этого отцу показалось мало – он приковал «свою любимую дочь» цепью к трубе, запретил маме навещать меня. Отец не смог вынести того, что со мной случилось, он топил отчаяние в угольном эле, а потом возвращался и избивал меня своим пресс-папье из кабинета.

– Пресс-папье?! – воскликнул Джеймс, едва не выронив нож.

– Да, он брал его и заходил ко мне. Я забивалась в угол, но никуда не могла спрятаться от его злобы и жестокости. Я молила его остановиться, но он прекращал меня бить только тогда, когда уставал. Мама не могла ему помешать, она пыталась не пускать его ко мне, кричала: «Это же твоя дочь! Что ты делаешь, Уиллард?!» Но он отталкивал ее в сторону, отвечал, что у него больше нет дочери, что его дочь мертва, и заходил…

В глазах Хелен стояли слезы. Ей было больно и страшно возвращаться в прошлое. Теперь Джеймс понимал, почему она прогнала его на чердаке. А еще он вспомнил слова любителя коврижек Тедди Тромпера о том, что мистер Клопп делал со своей дочерью нечто ужасное.

Неприязнь мадам Клопп к еще одному предмету из ее «списка нелюбимых предметов» обрела смысл. Старуха не хотела вспоминать запонки, потому что они ассоциировались у нее с мужем, а пресс-папье – потому, что именно им муж избивал их дочь, и она никак не могла этому помешать.

– Я знаю, что лавка «Запонки Клоппа» давно закрыта, – сказал Джеймс. – Что случилось с вашим отцом? В итоге он смирился с вашей болезнью?

Хелен покачала головой.

– Нет, он так и не смирился. Отец стыдился меня и на все вопросы соседей и посетителей лавки отвечал, что мне нездоровится. Так продолжалось несколько месяцев, а потом однажды отец пропал. Я все ждала, что он снова зайдет в мою комнату с пресс-папье, но он не появлялся. Вместо него пришла мама. Она отцепила меня от трубы и сказала, что отец собрал свой чемодан и сбежал. Мама заявила, что и слышать об этом негодяе ничего не хочет, и навсегда закрыла лавку. Она так и не призналась, почему отец вдруг решил оставить и нас, и свое дело, но я догадываюсь: мама пригрозила ему, что, если он еще раз посмеет ко мне прикоснуться, она позовет констебля и все ему расскажет. Отец испугался, что тогда на нашей улице все узнают о его позоре. Не представляю, где он и что с ним. Говорят, его видели во Фли – до нас доходили слухи, что он обзавелся новой семьей и вернулся к продаже запонок. Но мне все равно. С момента, как отец сбежал, жизнь стала не такой отвратительной. Меня по-прежнему мучили приступы болезни, но все проходило, и я снова оживала.

– Позволите странный вопрос, Хелен? – задумчиво проговорил Джеймс и, когда та кивнула, спросил: – Ваш отец