Малолетка 3. Не продавайся - Валерий Александрович Гуров

как ты всякую рухлядь разбираешь и обратно собираешь? У тебя голова работает. Значит, будешь учиться. Будешь чертить, считать, строить, а не замки вскрывать для чужих машин. Будешь нормальные вещи делать.

Очкарик смутился и поправил очки. Я знал о желании пацана. Слышал в своё время, что его отец был инженером. Потом погиб вместе с матерью в аварии, пацан хотел пойти по его стопам. Вот только возможности для этого не было никакой… до недавних пор.

— Там поступить надо… — смущённо возразил он.

— Поступишь. Не с первого раза, так со второго. Не хватит знаний — подтянешь. Не хватит денег — найдём. Только башку свою в подворотне не оставляй.

Я повернулся к Копыту.

— Ты, здоровяк, всю жизнь думаешь, что у тебя главное кулаки. Ошибаешься, брат. У тебя главное — выдержка. Ты можешь держать удар, держать слово и держать рядом слабого, если не будешь превращаться в тупую кувалду. Из тебя нормальный мастер выйдет. Сварщик, слесарь, водитель, тренер — кто угодно, где сила нужна вместе с головой.

Копыто нахмурился. Я видел, что ему приятно слышать эти слова. В Копыто никто не верил… да ни в кого из здесь присутствующих не верил никто, кроме меня. Он задумался, подумать ему было над чем.

Я перевёл взгляд на Клёпу.

— Ты, Клёпа, всю жизнь выкручиваешься. Врёшь, юлишь, первым чувствуешь, где опасность, и первым хочешь слинять.

— Спасибо, Валер, — обиженно сказал Клёпа. — Прямо поддержал.

— Дослушай. Такие, как ты, становятся хорошими торговцами, снабженцами, посредниками. Ты людей чувствуешь. Цену чувствуешь и опасность чуешь раньше других.

Клёпа замер. Даже рот раскрыл от удивления.

— Я могу это, — растерянно прошептал он.

— Можешь.

Я перевёл взгляд на Шкета.

— Ты мелкий, быстрый и глазастый. Из тебя мог бы выйти нормальный репортёр, следователь, участковый…

— Я ментом не буду, — сразу перебил Шкет.

— Тогда будь тем, кто ментов заставляет работать? — я вскинул бровь.

Пацаны засмеялись, а Шкет довольно расплылся в улыбке.

— Это можно.

Я говорил с каждым. Каждого хвалил, поддерживал, объяснял, что лично для него возможна другая жизнь помимо всего того барахла, что предлагал криминал. Пацаны слушали, соглашались…

Когда я закончил, то снова посмотрел на всех.

— Я договорился с Волками. У нас будет поддержка. Но свою жизнь вы должны строить сами и без криминальной шелухи.

Я вытянул руку перед собой ладонью вниз.

— Сейчас мне нужно слово. Слово пацана. Я хочу, чтобы вы мне пообещали, что будете жить людьми. Сейчас у вас для этого есть все возможности.

Первым подошёл Копыто. Положил свою тяжёлую ладонь на мою.

— Обещаю.

Следом Рашпиль. Его рука легла сверху.

— Обещаю.

Очкарик подошёл третьим, неловко, будто боялся занять чужое место.

— Обещаю.

Шкет сунул свою ладонь.

— И я обещаю.

Клёпа замялся. Пацаны посмотрели на него. Он вздохнул и положил свою руку сверху.

— Обещаю, — твёрдо сказал он.

Потом потянулись остальные. Руки ложились одна за другой, и в какой-то момент этот облезлый штаб перестал быть комнатой с битым шкафом и старым столом. Он стал местом, где пацаны впервые выбрали быть людьми.

— А теперь правило, — подвёл я черту. — Простое. Один за всех.

— И все за одного, — ответил Копыто.

— Один за всех, — сказал Рашпиль.

— И все за одного, — подхватили остальные.

Я убрал руку. Этого мне было достаточно. Я видел, что в глазах пацанов начали тлеть искры, искры надежды, которой раньше ни у кого из них не было.

Пацаны галдели, переговаривались друг с другом. Каждый проживал этот миг по-своему. Да, скорее всего, они ещё не понимали, что с этого момента их жизнь могла стать другой. Но я верил, что Семён Игоревич сдержит слово.

А ещё я верил, что пацаны сумеют воспользоваться тем шансом, который я для них раздобыл сегодня.

Я дал короткую команду расходиться, а в штабе оставил лишь своих самых близких соратников — Копыто, Рашпиля, Очкарика, Шкета и… Клёпу.

Всем пятерым я коротко пояснил расклад по Игорю. Пацаны сразу изменились в лицах. Очкарик поправил очки и молча кивнул.

И тут началось самое интересное.

Пацаны полезли по карманам, за пазухи, под лавки, к шкафу, к старому ящику с хламом, который раньше считался хозяйственным имуществом, а теперь внезапно оказался складом вооружения бедного партизанского отряда.

Шкет первым вытащил складной ножик с облезлой красной ручкой. Такие продавали у вокзала рядом с брелоками, батарейками и жвачкой.

Копыто достал из-под лавки деревянную ножку от сломанного стула. Тяжёлую, лакированную, с ржавым шурупом на конце.

Рашпиль достал короткую металлическую трубу, обмотанную тряпкой у конца.

Очкарик выложил на стол маленький фонарик с мутным стеклом. Клёпа вытащил заточку из какого-то прутка.

— Мы готовы, — отрезал Рашпиль.

Зина снова появилась на крыльце, когда мы вышли из штаба. В руках у неё была алюминиевая кружка. Видимо, хотела попить воды или чая, но забыла, зачем вышла. Детдом за её спиной молчал. За тёмными окнами спали младшие, старшие притворялись, что спят.

Теперь уже Зина молча перекрестила всех нас. Копыто смутился. Шкет тоже попытался перекреститься, запутался в руках и сделал вид, что чесал грудь. Очкарик просто поправил очки. Клёпа тихо выдохнул, а Рашпиль улыбнулся.

Мы двинулись от ворот к дороге. У чужой машины Волков браток проводил нас взглядом, но не окликнул.

Детдом остался за спиной — старая коробка с облезлой штукатуркой, холодными коридорами и пацанами, которых слишком долго считали ничьими.

До старой автобазы мы шли дворами.

Копыто шёл рядом со мной. Шкет семенил чуть впереди, замирал у каждого угла и оглядывался так усердно, что однажды чуть не врезался лбом в бетонный столб. Клёпа держался поодаль и тоже контролировал каждый шорох. Пацана буквально распирало от гордости, что я взял его с собой.

Очкарик смотрел под ноги, явно размышляя о моих словах про инженера… Рашпиль замыкал строй, металлическая труба под его курткой иногда тихо стукала о пряжку ремня.

Мы миновали кирпичный гараж с облупленной надписью «ШИНЫ» и свернули к пустырю. Справа тянулся ржавый забор из листового железа, слева стояла длинная низкая постройка с выбитыми окнами. Внутри темнела старая мастерская, на полу блестели лужи, у стены лежали покрышки, какие-то ящики и старый холодильник с оторванной дверцей. Забавно, что в девяносто третьем такие места ещё не называли заброшками.

За пустырём виднелись синие ворота. Краска на них облезла большими чешуйками, внизу металл пошёл рыжими пятнами. Сбоку торчала железная дверь с косо прибитой табличкой, на которой когда-то было написано что-то про склад, но теперь остались только две буквы и дырка то ли от пули, то ли от гвоздя.