Бледные Лица - Влад Апостол

в глазах. Плечи не болели — они горели. Ладони скользили по мокрому дереву. Порез на пальце оставлял тёмные мазки на весле. Он слышал собственное дыхание, хриплое и короткое, и удары воды о борт.

На выходе из гавани волна ударила сильнее.

Лодку подняло, потом опустило. Алекс выронил одно весло, успел поймать за ручку и прижал коленом. Берег уже был дальше, но не настолько, чтобы чувствовать себя живым. На причале бегали фигуры. Несколько стояли у самой кромки и смотрели на него. Не прыгали. Просто смотрели.

Алекс сел на дно лодки.

Не лёг. Если лечь, он мог уже не подняться.

Он снова повернул ключ.

Стартер хрипел дольше.

Двигатель не завёлся.

Алекс подождал несколько секунд, как когда-то учил механик в этой же гавани: не мучай мотор, дай ему вдохнуть. Тогда это звучало как мелочь из нормальной жизни. Сейчас он сидел в открытой воде, а за спиной на берегу шевелилась толпа.

Он проверил топливный кран.

Открыл.

Ручной насос под пальцами был жёсткий. Он нажал один раз. Второй. Третий. Где-то внизу булькнуло. Алекс повернул ключ.

Мотор кашлянул.

Не завёлся.

Он нажал насос ещё раз, потом ещё. Повернул ключ.

На этот раз двигатель схватил.

Сначала неровно, с рывками, будто хотел тут же умереть. Потом звук стал плотнее. Лодка дрогнула всем корпусом. Алекс сидел, не веря, что слышит мотор, и держал руку на ключе, словно мог удержать работу двигателя пальцами.

Потом включил передачу.

Лодка пошла вперёд.

Гавань стала отступать.

Склады, мачта с мокрым обрывком флага, домик администрации, машина у каменного забора — всё сжалось в одну серую полосу. За этой полосой оставалась дорога, по которой он ехал, люди, от которых бежал, материк, чужие города, чужие поля, французский дождь, испанская пыль, Бадахос, карантин, Лиссабон.

Алекс не смотрел назад долго.

Впереди были острова.

Он знал эту воду лучше любой дороги, но за двадцать восемь дней мир успел сделать незнакомым даже море. Буи не все горели. На одном маленьком островке у причала лежала перевёрнутая лодка. На другом дымился дом, и дым шёл низко, стелясь по траве. Два раза Алекс менял курс, обходя плавающие обломки. Один раз увидел в воде тело в оранжевом спасательном жилете. Не стал смотреть, лицом вверх оно лежит или вниз.

Ветер бил справа.

Мотор работал неровно, но держался.

Алекс сидел у руля, наклонившись вперёд, и время от времени проверял портфель ногой, чтобы убедиться, что он ещё там. Телефон был внутри, но он не доставал его. Если Анна была в Веге, он увидит её раньше, чем поймает связь. Если её там не было, телефон не скажет ничего, что он сможет выдержать посреди воды.

Он шёл домой.

На двадцать восьмой день Анна перестала говорить детям «может быть завтра».

Слова истёрлись. Дети уже сами знали, когда не спрашивать. Младший всё равно каждый вечер подходил к окну, смотрел на воду и говорил, что моторы звучат по-разному. Старшая делала вид, что читает, но переворачивала страницы слишком быстро.

В доме теперь жили внизу.

На втором этаже было холодно, и окна там закрыли одеялами. В гостиной стояли три матраса, коробка с консервами, ведро с водой, фонарь, аптечка, школьная рация и список дежурств, который мать Анны переписывала каждый раз, когда кто-то заболевал, уезжал на пост или не возвращался.

Вега держалась.

Спокойно здесь уже не было. Просто каждый знал, что делать следующие два часа.

В тот вечер генератор у школы молчал.

Топливо берегли. Дом сидел в сером сумраке. На плите остывала кастрюля с рыбным супом. Дети лежали под одеялом на матрасе, но не спали. Мать Анны штопала перчатку у окна, хотя света почти не было.

Анна стояла у двери.

Она услышала мотор раньше остальных.

Сначала решила, что показалось. Ветер часто приносил звуки с воды: скрип причалов, удары лодок о швартовы, далёкий трактор, если кто-то запускал его у школы. Но этот звук шёл иначе. Неровно, с провалами, как старый мотор на малом ходу.

Младший сел на матрасе.

— Это лодка?

Анна подняла руку, чтобы он молчал.

Мотор пропал.

Потом появился снова.

Ближе.

Мать Анны отложила перчатку. Старшая уже стояла рядом с братом, босая, с одеялом на плечах.

— В кладовую, — сказала Анна.

— Мам…

— Сейчас.

Она не кричала. Поэтому они пошли.

Мать поднялась, взяла детей за плечи и повела к узкой двери под лестницей. Младший оглядывался до последнего.

— Закройте изнутри, — сказала Анна.

— Ты куда? — спросила старшая.

— Посмотрю.

У двери лежало ружьё Ханны. Старое, охотничье, слишком тяжёлое для Анны. Она взяла его обеими руками, проверила предохранитель так, как ей показывали, и вышла.

Ветер сразу ударил в лицо.

Море было тёмное. Низкое небо висело над островами, и линия воды почти сливалась с ним. У причала горел один фонарь, закрытый жестяным козырьком. Свет падал узкой полосой на мокрые доски.

Мотор снова провалился.

Анна пошла к воде.

Не побежала. Ноги сами хотели, но она заставила себя идти. На берегу теперь не бегали к каждому звуку. Сначала смотрели. Сначала слушали. Сначала держали оружие так, чтобы успеть поднять.

Из темноты вышла лодка.

Маленькая белая лодка с синей полосой по борту.

Анна остановилась.

Ружьё опустилось само.

Лодка шла криво, не по обычной линии к причалу. Мотор кашлял, корму сносило ветром. Внутри сидел человек. Худой, сгорбленный, в чужой куртке, с лицом, которое в слабом свете казалось почти таким же белым, как у тех, кого теперь боялись на дорогах.

Анна не сразу поверила, что это он.

Потом человек поднял руку.

Не высоко. Просто оторвал ладонь от руля и снова схватился за него, будто на большее сил уже не было.

Анна сделала шаг к воде.

— Алекс, — сказала она.

Голос получился тихий. Ветер тут же унёс его.

Из-за двери дома донёсся приглушённый детский голос:

— Мама?

Анна не ответила.

Лодка подходила ближе.

Мотор ещё раз кашлянул, захлебнулся и почти заглох, но Алекс удержал его, повернул нос к причалу и медленно пошёл домой.