Бледные Лица - Влад Апостол

где канал пересекал железную дорогу, маленькие дороги без толстых красных обозначений. Ногтем отметил поворот, который уводил дальше к северу, свернул карту, убрал её в атлас и снова поехал.

К вечеру начался дождь.

Мелкий, частый, без грозы. Он не шумел, а покрывал всё тонкой холодной сеткой. Дорога стала мягкой. Колёса оставляли в грязи две узкие линии. Алекс ехал, пока пальцы на руле не начали неметь, потом остановился у старого автобусного навеса.

Навес был стеклянный. Две панели разбиты, третья держалась на трещинах. На скамейке лежали чужие вещи: детский плащ, пакет с лекарствами, раскрытая книга с набухшими страницами. Рядом на земле стояла переноска для кошки. Пустая. Дверца открыта.

Алекс убрал вещи в угол, насколько мог аккуратно, и сел.

Дождь стекал по стеклу тонкими дорожками. За полем, далеко, работала сирена. Не выла непрерывно, как в Бадахосе, а подавала короткие сигналы через равные промежутки. Может, пост. Может, завод. Может, просто автоматика, которую никто не отключил.

Он достал печенье из кооператива, съел два сухих квадрата и запил водой. Потом всё-таки вынул телефон из дождевика.

Не включил.

Просто держал в ладони.

Он почти включил телефон, чтобы проверить, нет ли хоть чего-нибудь. Не включил. Если сообщение от Анны было, оно никуда не денется. Если не было, он не хотел узнавать это под дождём.

Алекс убрал телефон обратно.

Ночь опускалась на поля.

Сирена продолжала работать.

Через некоторое время с той стороны, откуда шёл звук, раздались первые крики.

Глава 14. «Белый зал»

Финский пункт приёма оказался ледовой ареной.

Анна поняла это не сразу. Снаружи здание выглядело как обычный спортивный комплекс: низкая коробка из серого металла, стеклянный вход, флаги у парковки, дорожка для инвалидных колясок, автоматы с водой за дверями. Только парковка была забита автобусами, санитарными машинами, армейскими грузовиками и легковушками, брошенными без всякого порядка. На одном автомобиле багажник оставили открытым. Внутри лежали детские лыжи, две подушки и клетка для хомяка. Хомяка не было.

У входа людей снова посчитали.

Не по именам — по головам.

Документы проверяли уже потом, в тёплом тамбуре, где на полу лежали резиновые коврики с серой жидкостью. Людей просили наступать обеими ногами, поднимать руки, показывать ладони, шею, лицо. Не раздевали. Не грубили. Всё делали быстро и почти вежливо, но эта вежливость не успокаивала. Она просто означала, что здесь ещё хватает сил говорить нормальным голосом.

Анна закатала рукава.

Медсестра в прозрачном щитке посмотрела на кожу, провела фонариком по запястьям, задержалась на красной полосе от старого браслета.

— Пластик, — сказала Анна по-английски. — Сортировка. Россия.

Медсестра кивнула так, будто слышала это уже много раз, поставила на карточке Анны синюю точку и махнула дальше.

За тамбуром начинался белый зал.

Лёд закрыли толстыми резиновыми матами. По краям всё равно тянуло холодом, и воздух над полом казался ниже, чем должен быть. На трибунах сидели люди. На площадке стояли раскладушки, столы, коробки с одеялами, пластиковые контейнеры с масками и перчатками. Над центральным кругом висел куб с табло. На нём всё ещё светились цифры старого матча: хозяева — 3, гости — 2, время — 00:17.

Семнадцать секунд до конца.

Табло никто не выключил.

Анну с их группой провели в сектор у борта, где раньше, наверное, сидели запасные игроки. Скамейки убрали, вместо них поставили раскладушки. На стекле, защищавшем зрителей от шайбы, маркером написали номера групп. Норвежскую миссию поставили рядом с семьями из Эстонии, двумя шведскими инженерами и финской женщиной с тремя детьми, которая всё время пересчитывала рюкзаки.

— Ночуем здесь? — спросила Ингрид.

Посол попытался ответить, но только закашлялся.

Голос у него сел ещё на границе. Сначала он говорил хрипло, потом шёпотом. Теперь каждое слово давалось ему так, будто горло ободрали наждачной бумагой.

Бьёрн снял ботинки, поставил их под раскладушку и посмотрел на табло.

— Если это счёт, я рад за хозяев.

Ингрид села рядом, держа сумку с документами на коленях.

— Если это время, нам осталось семнадцать секунд.

— Тогда я потрачу их на носки.

Он достал из кармана пару сухих носков, развернул, понюхал и удовлетворённо кивнул.

Оскар почти улыбнулся.

Анна увидела это и поняла, что теперь замечает даже такие маленькие вещи. Улыбка ребёнка стала событием. Глоток воды — удачей. Розетка — ресурсом. Закрытая дверь — угрозой или спасением, в зависимости от того, с какой стороны ты стоишь.

Телефоны просили заряжать по очереди.

У стены поставили длинный стол с удлинителями. Над ним висел лист на финском, шведском и английском: «ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ НА УСТРОЙСТВО». Рядом стоял волонтёр лет двадцати с кухонным таймером. Он заводил его каждому, кто подключал телефон, и, когда таймер звонил, мягко просил освободить место.

Анна подключила свой телефон на семь минут.

Больше не выдержала.

Она всё время смотрела на экран, хотя знала, что это ничего не изменит. Связь прыгала: одна полоска, пусто, одна полоска, снова пусто. От матери новых сообщений не было. От Алекса — тоже. Последним в чате всё ещё стояло старое:

«Выезжаем. Береги заряд. Вега».

Анна не стала писать.

Она выключила экран и уступила место женщине с разбитой переноской, из которой торчал ошейник.

Волонтёры разносили суп.

Не в тарелках — в бумажных стаканах. Суп был горячий, солёный, с кусками картофеля и чем-то похожим на мясо. Люди брали его обеими руками, грели пальцы, пили, обжигались и всё равно не ждали, пока остынет.

Оскар держал стакан перед собой и смотрел на пар.

— Пахнет школой, — сказал он.

— Какой школой? — спросила Сольвейг.

— Не знаю. Просто школой.

Сольвейг прикоснулась губами к его волосам.

Анна ела медленно. После первых ложек желудок сжался, будто не поверил, что еда настоящая. Она заставила себя допить до конца. Нужно было держаться на ногах. Нельзя было превращаться в человека, которому всё равно, что происходит вокруг.

У дальнего борта стояла прозрачная перегородка из плёнки.

За ней был медицинский сектор.

Туда заводили тех, кто кашлял, у кого шла кровь из носа, кто не мог ответить на вопросы или отвечал слишком медленно. Иногда человека выводили обратно с зелёной наклейкой. Иногда не выводили. Плёнка висела внахлёст, и через неё всё выглядело расплывчато: белые рукава, тени, поднятые руки, свет фонарей, силуэты на стульях.

Анна старалась туда не смотреть.

Потом всё равно посмотрела.

Внутри сидел мужчина в коричневой куртке. Лет сорок. Обычный. Усталый. Руки на коленях. Голова чуть опущена. Перед ним стояла врач и что-то