Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

Не веря глазам, Савелий осенил себя крестным знамением. Хотел сотворить молитву, но, как назло, все из головы повылетали, только одна крутилась – молитва Честному Кресту, вполне, впрочем, подходящая к случаю.

– Да воскреснет Бог, – завел он дрожащим козлетоном, – да расточатся врази Его… Тако да погибнут беси…

Увы, молитва не помогла. Бесы не расточились, а только молча и как-то осуждающе глядели на крестьянина. Видя, что делать нечего и Господь ему нынче не помощник, Савелий стал расстегивать полушубок. Пальцы тряслись, не слушались, попадали мимо.

– Не нужно, – морщась, как от боли, сказал высокий черт. – Вылезай…

Спустя минуту сани скрылись за поворотом, увозя обоих чертей. Онемевший от ужаса Ямщиков, крестясь, смотрел им вслед.

По счастью, всей этой картины не видел Илья Канавин: он, верно, был бы сильно уязвлен жестоким и несправедливым обращением с его Сивкой. Помощник амининский так хлестал ни в чем не повинную животину кнутом, словно конскую отбивную хотел из нее сделать.

– Ты уж прости нас, дружок, – уговаривал жеребца Аминин, – придется тебе немножко поднатужиться.

Словно поняв его, Сивка закусил удила и мчался вперед с такой скоростью, будто был не обычной крестьянской лошадью, а призовым рысаком.

Скоро доехали до развилки. Терентий передал вожжи надворному советнику.

– Дальше вы сами, – сказал, – а я к Полетике. Как нога ваша, справитесь?

– Ничего, – улыбнулся Аминин, – уже почти не болит.

– Ну, с Богом!

Терентий спрыгнул с саней, ударился оземь, обернулся горностаем и резво заскакал по белому, как и сам он, снегу. Аминин дернул вожжи.

– Ну, братец, выручай!

Езда по дороге вышла бешеная, мимо неслись поля и перелески. Наконец, когда Аминин подъезжал уже к Черной речке, впереди показались сани, едущие резво, но не так, чтобы нельзя было их обогнать. Кто правил санями, издалека не разглядеть, но сердце Аминина затрепетало, он ударил кнутом и без того изнемогающего Сивку и в короткое время догнал сани. Предчувствие его не обмануло – лошадьми правил Пушкин, и он был в санях один.

– Эй, Александр Сергеевич, – зычно крикнул надворный советник, когда сани его поравнялись с пушкинскими, – благоволите остановиться, мне нужно сказать вам пару слов!

Пушкин покосился на него и улыбнулся белозубой улыбкой, которая так роднила поэта с его предками-эфиопами.

– Не могу, милостивый государь, спешу по делам, – отвечал он и хлестнул лошадей, обходя амининские сани.

Но надворный советник не собирался сдаваться так просто и встряхнул вожжами, бодря Сивку.

– Какие же это у вас дела, – крикнул он, догоняя Пушкина, – не дуэль ли с господином Геккереном?

Пушкин от неожиданности потянул на себя вожжи, кони его замотали головами.

– А вы почему знаете о дуэли? – спросил он с удивлением.

– Я много чего знаю, – отвечал Аминин, ловко направляя свои сани перед пушкинскими. Теперь он ехал по дороге впереди, а Пушкин – следом. – Например, знаю, что гадалка вам предсказала, будто убьет вас белая лошадь или белый человек. А господин Геккерен, как вы могли заметить, хоть и не совсем лошадь, но безусловный блондин.

– Не поминайте при мне этого мерзавца, – с раздражением сказал Пушкин, пытаясь объехать сани надворного советника, – довольно, что его весь высший свет поминает.

Аминин ловко вильнул санями и не дал себя обогнать.

– Вы, кажется, позабыли, что я вас оскорбил и вы задолжали мне дуэль, – продолжал он, постепенно замедляя бег Сивки, так что и сани Пушкина вынуждены были ехать медленнее.

– Ничего я не забыл, – отвечал поэт, – однако я простил вашу наглость и вызова вам не посылал. Неужели вы думаете, что мне весело стреляться? Да что делать? Я имею несчастье быть публичным человеком, а это хуже, чем быть публичной женщиной.

Аминин нахмурился.

– В таком случае я сам посылаю вам вызов, – сказал он.

С этими словами надворный советник сорвал с руки перчатку и, повернувшись назад, ловко швырнул ее в Пушкина.

Александр Сергеевич не менее ловко уклонился, так что перчатка амининская пролетела над ним и без явных последствий упала на заснеженную дорогу.

– Не ловчите, милостивый государь, – крикнул Феликс Васильевич, – вызов был брошен, надобно отвечать.

Пушкин нахмурился, лицо его неприятно исказилось.

– Коли так, я отвечу, – крикнул он с раздражением, – но только после дуэли с д’Антесом! А сейчас с дороги, сударь, вы мне мешаете!

Аминин даже бровью не повел, а Сивка его с легкой рыси и вовсе перешел на шаг.

– Какая же дуэль, Александр Сергеевич, если с вами нет секунданта вашего, Данзаса?

Пушкин хмуро отвечал, что Данзас поехал к Черной речке чуть раньше, чтобы вместе с секундантом д’Антеса подготовить все к поединку. Но откуда все же Аминин узнал про дуэль и про Данзаса? О дуэли должны знать только четверо непосредственных участников: Пушкин, д’Антес да два секунданта.

– А про Геккерена-старшего вы забыли? Ведь это вы ему написали письмо, а не д’Антесу.

– Ах, вот оно что! – Пушкин потемнел. – Значит, это старый мерзавец все вам рассказал?!

– Вовсе нет. Просто я знаю о вас гораздо больше, чем вы сами о себе можете знать. – Аминин потянул за вожжи, останавливая Сивку, следом за ним встали и пушкинские лошади.

Пушкин разъярился, взгляд его потемнел, негритянские губы задрожали.

– Милостивый государь, с дороги! – воскликнул он. – Не искушайте судьбу. При мне заряженные пистолеты, и, если понадобится, я пущу их в ход.

Аминин покачал головой и, убедившись, что его сани надежно перекрыли путь пушкинским, спрыгнул на дорогу. Поскрипывая снегом под ногою, подошел к Пушкину, который бросил вожжи и поднялся в санях во весь рост. Посмотрел на него снизу вверх, сказал невесело:

– Ах, Александр Сергеевич, милый! Если хотите знать вашу судьбу, вам надо не к гадалке обращаться, а к знающим людям.

– Уж не вы ли знающий человек? – спросил Пушкин несколько свысока.

Надворный советник кивнул: именно так, он.

– И что же открыли вам небеса, или карты, или, может быть, астрологические таблицы? – Пушкин немного поостыл и глядел теперь на Аминина не так с гневом, как с интересом.

– Небеса открыли мне, что вы сегодня на дуэли будете смертельно ранены, несколько дней проведете в чудовищных муках и умрете бесславно, оставив жену и детей одних, без поддержки и утешения. А враги ваши скажут о вас, насмехаясь: «Великий был человек, а пропал как заяц».

Пушкин изменился в лице, спрыгнул с саней, шагнул к Аминину.

– Лжете, милостивый государь, – сказал он, – лжете бесстыдно и нагло!

Надворный советник грустно улыбнулся. Нет, он не лжет, и господин Пушкин чувствует