Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

и страшный звук. Звук этот полз вдоль пола, словно змея, извивался, шелестел. Похоже было, что человек хочет прокашляться, но никак не может, а из груди его вместо дыхания исходит тихий сиплый скрип.

Карла, Аминин и Терентий – все трое повернулись к двери. Страшный звук издавал Измалков-младший – точнее, то, что от него осталось. Тело его, мертвое бездыханное тело, уже не лежало на полу в луже крови, как прежде, а стояло, покачиваясь, на пороге.

Поверить в это было трудно, почти невозможно. Перед ними высился синеющий труп во всей его загробной красе, труп с оскаленными зубами и зияющей дыркой во лбу, сквозь которую мутно проступало мозговое вещество. Лицо Измалкова было не белым уже, как при жизни, но синим, меж зубов ходил фиолетовый язык. Он страшно водил пустыми бельмами по сторонам – не мог понять, что происходит. Наконец остановился на Аминине, по-старчески зажевал челюстями. От непомерного усилия заскрипели, крошась, зубы, вылезли из-под голубой губы острые белые клыки.

– Где я? – прохрипел мертвец. – Кто я?

И, вытянув руки перед собой, сделал твердый деревянный шаг в сторону Аминина. Казалось, это не человек, а какой-то предмет получил дар передвигаться – дерево или фонарный столб – и вот движется, медленно и неотвратимо, сминая на пути все живое.

– Проклятье, – вырвалось у надворного советника, – это что еще такое?!

Кадавр снова шагнул вперед. Аминин и Терентий, не сговариваясь, попятились и тут же уткнулись спиной в стену – дальше отступать было некуда.

На миг в глазах мертвеца зажглись остатки человеческой мысли.

– Бегите, – сказал он хрипло. – Бегите, не совладаю я с собой…

И издал тоскливый вой. Глаза его снова погасли, стали белыми и глядели на Аминина неподвижно. Однако в них зарождалась какая-то страшная мертвая жизнь. Казалось, не глаза это были, а крошечные болотца, в стоячей воде которых извиваются опарыши, могильные черви и прочая гниющая мелочь, вечный спутник разложения и смерти.

Аминин выхватил у помощника серебряный клинок, выставил перед собой, не давая мертвецу приблизиться. Тот лишь тупо поглядел на лезвие и сделал еще один шаг – в этот раз гораздо быстрее и ловчее, чем прежде. Терентий затрепетал, готовясь перекинуться, но тут между ними и кадавром отважно встал бородатый карла.

– Тпру, – сказал он мертвецу, словно перед ним была лошадь, – не балуй, мазурик!

– Что с ним? – Надворный советник глядел на Измалкова с ужасом.

– Упырь укусил, – деловито отвечал карла. – А те, кого упырь укусил, с того света могут вернуться. Вот только не люди они уже.

Страшный труп покачнулся, словно собрался шагнуть вперед. Аминин инстинктивно выбросил нож перед собой.

– Ножичек, вашбродь, тут не спасет – умертвия серебра не боятся, – сообщил Лисун.

– А что же делать прикажешь? – спросил Терентий, у которого от ужаса волосы встали дыбом. – Из пистолета в него, что ли, палить?

– И пистолет не поможет, – покачал головой Лисун, – тем более, до пистолетов пойди еще доберись. Ежели он в силу войдет, его ничем почти не удержишь. Так что вы, господа, бочком, бочком его обойдите, пока он не в себе, да и езжайте по своим делам. А я тут сам управлюсь – чай, не впервой.

Аминин с помощником последовали доброму совету: ловко обошли кадавра с двух сторон и сиганули вон из избы. За спиной у них хлопнула дверь, спустя мгновение раздался ужасный рев мертвеца и пронзительный вой карлы.

– Сожрет он его, – заколебался Аминин, – как пить дать, сожрет!

– Не сожрет, – ожесточенно проговорил помощник, – этот лешак сам сожрет кого угодно. Где у нас Пушкин с д’Антесом стреляются?

Надворный советник коснулся рукой ноющего виска, пытаясь сосредоточиться. Дуэль… дуэль должна случиться на Черной речке, близ Комендантской дачи.

Терентий схватился за голову.

– Это с десяток верст отсюда, а у нас времени часа полтора от силы.

– Тогда в сани, живо!

Однако, ссыпавшись с крыльца, они в растерянности остановились – никаких саней рядом с домом не было и в помине.

– Ну, конечно, – саркастически заметил Аминин, – с чего бы Полетика оставила нам сани? Небось погнала извозчика поганой метлой, как только явилась.

– Что же делать будем? – заволновался Терентий. – Вы ранены, пешком мы не поспеем.

– Не поспеем, – мрачно согласился надворный советник.

Но тут помощник оживился.

– Мы вот как поступим, – сказал он. – Я перекинусь и вмиг горностаем до Черной речки добегу, а вы со своей ногой бредите, как можете.

Но Аминин только головой покачал. Не годится такой план. Пока Терентий побежит к Пушкину, Полетика убьет Настасью Афанасьевну. А в два места сразу он не успеет.

– Так что же делать? – Помощник явно приуныл.

Феликс Васильевич поднял палец, прислушиваясь. Откуда-то издалека раздалось конское ржание. Лицо Аминина просветлело.

– Есть у меня одна идея, – сказал он. – Авось поспеем и туда, и сюда.

Глава четырнадцатая. Затворница и горностай

Крепостной человек Измалковых Савелий Ямщиков в этот раз возвращался из города один, без сына, – берег жеребца Сивку, не нагружал сверх меры. Сивку этого он не купил, всякий раз коней покупать – денег на наямишься. Сивку за хорошую мзду одолжил ему богатый сосед Илья Канавин и строго-настрого велел коня не запалить, потому как он, Илья, хозяин крепкий и за собственную лошадь из любого душу вынет.

Савелий знал, что угроза эта не пустая. Канавин мог не только душу, но и все кишки из человека вынуть. Такой уж у него был характер – не то что злой, но железный, непреклонный. Вот потому и не нахлестывал Савелий бойкого Сивку, а лишь подергивал поводья, но не всерьез, самую малость.

Развалившись в санях, думал он о том, что сейчас приедет домой, а там все семейство: жена-старуха, сын-олух и красавица невестка. И пусть она Ваньке-дураку отдана, а рано или поздно все равно его, Савелия, будет.

Так он замечтался, что за всеми этими мыслями почти уснул в санях. Тем более, за лошадь можно было не беспокоиться: Сивка знал дорогу хорошо и к сельцу мог добежать сам, без всяких вожжей. Вот он и бежал – ровно да тягло, а сани словно бы летели над укатанным снегом.

Очнулся Савелий от того, что сани встали на дороге как вкопанные.

– Но, холера, – лениво проговорил он, встряхивая вожжи, – не балуй!

Однако Сивка-холера не торопился снова пускаться вперед, только тихонько призывно ржал. Почуяв недоброе, екнуло у Савелия сердце, забилось сильнее. Крестьянин разлепил заиндевевшие ресницы, поправил сползшую на лоб шапку – и обомлел. На пути перед санями стояли те самые черти, которые обобрали его намедни, – один