Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

– Да не спрятала, а похитила! – Терентий готов был лопнуть от злости – как же медленно некоторые соображают. – Похитила, чтобы убить!

Настенька улыбнулась недоверчиво. Никто ее не похищал, сама приехала по доброй воле, ее брат сюда привез еще вчера, чтобы защитить от злых людей.

Терентий от ярости завертелся на месте. Брат привез? Вчера еще? Ах, предатель, вот негодяй! Постойте… а кто же тогда оставил царапины на стене лесной избушки? Впрочем, выяснять это некогда: надо не мытьем, так катаньем уговорить барышню бежать. А как уговорить, если она Полетику считает защитницей и доброй женщиной?

– Слушайте, – снова заговорил Терентий, – слушайте меня, Настасья Афанасьевна. Ваша Полетика – интриганка, предательница. Она… она стреляла в вашего брата, прямо у меня на глазах.

Глаза барышни расширились от ужаса. Как – стреляла?

– Из пистолета, пулей, – отвечал Терентий и, не надеясь на сообразительность барышни, изобразил пальцем пистолет. – Бах!

Лицо Настеньки окаменело: не веря услышанному, она глядела на амининского помощника во все глаза. Нет, не может быть… Не может этого быть!

– Говорю вам – правда!

– Но… где же он сейчас?

– Он там, – отвечал Терентий и добавил, запнувшись: – Он… в избушке вашей.

Ах, в каком же дурацком положении он оказался, пытаясь вызволить Настеньку! Не надо было говорить, что в Измалкова стреляли. Но как иначе вытащить ее отсюда? И что сказать, если она спросит, жив ли брат? Признаться ли, что умер уже, что превратился в вурдалака? Нет, этого нельзя, да она и не поверит. А если и поверит, тут же лишится чувств. Погодите, а это идея! Стукнуть барышню по голове, чтобы сознание потеряла, схватить в охапку – и давай Бог ноги… Блестящий план, как он раньше ему в голову не пришел!

Терентий уже шагнул к ней, чтобы привести блестящий план в исполнение, как Настенька вдруг сама сказала:

– Едемте! Туда, к брату, скорее. Он ранен, ему, наверное, нужна помощь.

– Да, да, – пряча глаза, закивал амининский помощник. Ах, будь он проклят со своим обманом, но ведь иначе она не пойдет, придется бить ее, а так не хочется. Она ведь беременна, от удара может пострадать дитя. – Едем скорее!

Он схватил ее за руку, потянул за собой, прикидывая дорогу через дом так, чтобы не встретиться ни с кем из слуг. А если даже встретятся, не велика беда: один удар – и путь свободен.

Но выйти из комнаты они не успели – громче пушечного выстрела, страшнее грома небесного прозвучал от двери знакомый серебряный голосок:

– Куда же это вы, господин Хвостов?

На пороге стояла Полетика, улыбалась во все зубы, смеялась глазами, сквозь Терентия глядела прямо на Настеньку.

– Куда вы, моя милая?

Помощник амининский зарычал звериным рыком, закрывая собой барышню.

– Прочь с дороги!

Он оскалил зубы, лицо его исказилось, казалось, он вырос в два раза и едва ли не под потолок головою поднялся сейчас.

– Прочь, ведьма!

Но Полетика почему-то не испугалась, все так же улыбалась, глядя на них. Ах, сказала, какой же вы грубый, господин Хвостов! Не то что ваш господин, он – совсем другое дело, он умеет найти подход к даме.

Терентий не дослушал серебряный колокольчик, рявкнул по-звериному и шагнул к Полетике, готовый разорвать ее на части. Но хозяйка дома резво отступила в сторону, и на пороге возникли два черных пса с оскаленными мордами и багровыми, как преисподняя, глазами. Они дрожали в боевом задоре, изо ртов их раздалось такое рычание, словно в аду взвыла сразу тысяча бесов.

Терентий, однако, не отступил, но лишь кровожадно улыбнулся.

– Ага, – сказал он, – в прошлый раз мы ведь не договорили. Что ж, господа, продолжим беседу.

И, пробежав по комнате, в фантастическом броске взмыл высоко в воздух…

Глава пятнадцатая. Зов небытия

Коридорный Антип служил при гостинице на Мойке уже по меньшей мере лет десять и разные видывал виды. Однако нынешний день выдался каким-то особенно нелегким. И постояльцы капризничали вдвое против обычного, и хозяин гонял его почем зря, так что ближе к вечеру Антип упарился совершенно.

Улучив секунду, коридорный высунулся на улицу, чтобы охладиться немного, и увидел удивительную картину. Скрипя полозьями, подъехали к гостинице сани, запряженные парой. Правил санями высокий господин в белой горностаевой шубе. Сойдя на мостовую, высокий помог выбраться из саней своему спутнику, который оказался не кем иным, как знаменитым поэтом земли русской, арапом в четвертом колене Александром Сергеевичем Пушкиным.

Не заботясь более о санях, господин в шубе подставил поэту плечо, чтобы тот оперся на него, и так повел в гостиницу. Антип едва успел отмахнуть поклон, забежал даже немного вперед – не понадобится ли чего-нибудь почтенным господам?

– Шампанского две бутылки, – коротко велел Аминин (а это был, конечно, он) и, не тратя больше слов, повел прихрамывающего Пушкина в их с Терентием нумер.

Слуга мгновенно растворился в пространстве, а надворный советник с поэтом благополучно дохромали до нужной двери.

– Приют убогого чухонца, – иронически заметил Феликс Васильевич, входя в комнату, – а впрочем, ничего, жить можно.

– Можно, – согласился Пушкин, – но к чему нам шампанское?

– Будем праздновать ваше второе рождение, – сказал Аминин, осторожно усаживая гостя на кровать. – Как нога?

– Болит, но меньше, чем можно было ожидать, – отвечал поэт.

Помогши Пушкину закатать штанину, надворный советник внимательнейшим образом исследовал правую ногу. Колено от удара опухло и отливало в синеву, однако нога сгибалась и разгибалась, хоть и не без труда.

– Что скажете, любезный эскулап? – не без ехидства спросил Пушкин. – Сильно ли вы покалечили мне ногу и смогу ли я теперь ходить?

– Покалечил, но меньше, чем можно было ожидать, – чуть улыбнувшись, отвечал Аминин. – Сильный ушиб, растяжение коленной связки, но перелома, кажется, нет.

– Что ж, – засмеялся Пушкин, – за это действительно стоит выпить.

Аминин, извинившись, переменил окровавленные панталоны. Тут как раз подоспел и коридорный с двумя бутылками шампанского. Аминин отослал слугу, сам ловко откупорил бутылку, разлил шампанское, взял бокал, посмотрел на поэта.

– Ваше здоровье, – сказал, поднимая пенящийся еще бокал.

Тот тоже взял бокал, поднял его, но осекся, видя, что надворный советник улыбается. Пушкин вопросительно поднял бровь: что-то не так, милостивый государь?

– Что же вы, будете пить шампанское в перчатках? – осведомился Феликс Васильевич.

Пушкин усмехнулся – за всеми заботами он и правда забыл о простейших вещах. Поэт стянул одну перчатку, вторую, поднял бокал с золотистым содержимым.

Надворный советник звучным голосом произнес:

– Что смолкнул веселия глас?