Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

– Недорого ценю я громкие права,

От коих не одна кружится голова.

Я не ропщу о том, что отказали боги

Мне в сладкой участи оспоривать налоги

Или мешать царям друг с другом воевать;

И мало горя мне, свободно ли печать

Морочит олухов, иль чуткая цензура

В журнальных замыслах стесняет балагура.

Все это, видите ль, слова, слова, слова.

Иные, лучшие мне дороги права;

Иная, лучшая потребна мне свобода:

Зависеть от царя, зависеть от народа —

Не все ли нам равно?

– Откуда? – прервал Аминина Пушкин, снисходительность во взгляде его сменилась изумлением. – Я не публиковал нигде этих виршей. Откуда они вам известны?

Феликс Васильевич кивнул – все верно. При жизни поэта это стихотворение не выходило, но будет опубликовано после его смерти. Отсюда оно и сделалось известно господину надворному советнику. Ему ведомо и многое из того, о чем не знают даже самые близкие Пушкину люди. Например, он знает о замысле пьесы о Ромуле и Реме, о Беральде Савойском, об Иисусе Христе, точнее сказать, о Понтии Пилате, и много еще о том, чему не сбыться, если Александр Сергеевич не послушает его сейчас и не свернет с гибельного своего пути.

Пушкин слушал его, изумленно открыв глаза. Все же как вышло, что господин надворный советник знает не только дела его, но и планы, и даже мысли?

– Я расскажу вам, – пообещал Аминин, – расскажу все без утайки, но только если вы повернете сани назад и не поедете стреляться с д’Антесом.

Пушкин лишь горько усмехнулся в ответ. Увы, это невозможно. Дуэль – дело чести, он не может не явиться. Правда, если все так, как говорит надворный советник, может быть, попробовать завершить дело миром? И он с какой-то детской надеждой взглянул на Аминина.

Но тот лишь головой покачал. Нет, о примирении и речи быть не может. Те, кто устроил эту дуэль, хотят убить Пушкина, д’Антес – лишь послушное орудие в их руках.

– Ну, так, значит, я пойду и приму свою судьбу, – беспечно сказал Пушкин. – Я дворянин, честь мне дороже жизни, а уклониться от дуэли значит утратить честь навсегда…

Он не успел закончить патетическую свою речь, как надворный советник внезапно и сильно пнул его ногою в колено. Пушкин с криком упал прямо на дорогу.

– Проклятье, – процедил он со стоном, – что вы делаете?!

– Спасаю вам жизнь, – сухо отвечал Аминин. – Со сломанной ногой вы не сможете участвовать в дуэли, придется подождать, пока все заживет. И честь ваша не пострадает, в крайнем случае валите все на меня.

Пушкин поморщился от боли.

– Однако вы изобретательный негодяй, – с каким-то даже восхищением сказал он, с трудом садясь на снегу.

– Изобретательный – да, негодяй – нет, – не моргнув глазом, отвечал надворный советник. – Вы еще скажете мне спасибо. А сейчас давайте-ка помогу вам забраться в сани, и поедем отсюда прочь.

Так они и сделали. Устроив Пушкина в санях поудобнее, Феликс Васильевич взялся за вожжи, и они не торопясь поехали в обратную сторону, прямо в столицу.

– Куда вы меня везете? – спросил Пушкин спустя несколько минут.

– В надежное место, – отвечал Аминин. – Туда, где вас никто не достанет.

– Что за место такое? – осведомился Пушкин.

– Это гостиница рядом с вашим домом, – отвечал надворный советник. – Мы живем там с моим помощником Терентием Хвостовым.

* * *

Тем временем Терентий, о котором вспомнил надворный советник, оказался в куда более сложном положении, чем его господин. Добежав горностаем до дома Полетики, он увидел, что черные оборотни, с которыми он схватился в прошлый раз, не бегают по двору. Это стало для него большим облегчением – ввязываться в новый бой с кровожадными чудовищами он вовсе не горел.

Белый горностай проворно взбежал на сосну, росшую посреди двора, и попытался через окна увидеть, что происходит в доме. Однако двойные шторы повсюду были опущены. Это значило, что придется идти в дом вслепую, без разведки. И сделать это нужно как можно скорее, ведь Полетика в любой миг может убить несчастную Настасью Афанасьевну. Чего, разумеется, никак нельзя допустить – и не только из гуманизма, но и потому, что Измалкова-младшая беременна последним сыном Пушкина.

Горностай скатился с сосны, но не встал на дорожку, где его мог увидеть любой и всякий, а, виляя среди свежих сугробов, незамеченным пробежал к входным дверям. Обнюхал их, чуть поскребся, толкнул лапкой, проверяя на прочность. Двери были тяжелые, из мореного дуба, и к тому же закрыты изнутри. Можно было, конечно, попробовать выбить их, но тогда поднялся бы шум, и Терентия, войди он в дом, встретили бы уже во всеоружии. Может быть, даже натравили на него черных псов-оборотней, а этого ему сейчас хотелось меньше всего.

Еще глупее было бы перекинуться в человека и просто постучать в дверь – его тут знали в лицо и сама хозяйка, и ее прислужники. Скорее всего, встретили бы его не хлебом-солью, а прямым выстрелом в лоб, как с бедным Измалковым. Как это там сказала Полетика: «Мавр сделал свое дело, мавр может умереть?» Ужас какой – Терентий даже поежился. Сам он совершенно не готов был умирать, то есть категорически. Конечно, убить его нелегко, и от ран он восстанавливается очень быстро, но все же, воля ваша, прямой выстрел в голову – это чересчур для бедного горностая. А раз так, то что ему остается? Верно, поискать другой путь в дом, не такой заметный для его обитателей.

По зимнему времени все окна были заперты, значит, искать требовалось дальше и выше. Горностай снова забрался на заснеженную сосну, на самую почти верхушку. Верхние ветви свисали над крышей, не доходя до нее сажени три. Конечно, такое расстояние не смог бы одолеть человек – но не горностай. Не задумавшись ни на секунду, он лихо перемахнул с ветки на крышу. Ветка закачалась, роняя на землю белые хлопья, а он, оглянувшись по сторонам, затрусил к дымоходу.

Спустя пару мгновений Терентий ловко, словно змея, нырнул в трубу и через полминуты был уже в доме. Вылезши из камина, он быстро пробежался по первому этажу – не так надеясь найти барышню, как для очистки совести. Интуиция подсказывала ему, что Настасью Афанасьевну держат на втором этаже, – оттуда и сбежать труднее, и