Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

Надворный советник про себя усмехнулся столь буквальному толкованию его слов и наконец решил, что пора бы уже открыть глаза. Медленно, с большим трудом он разомкнул веки. Над ним склонились две физиономии – помятая Терентия и озабоченная Утицына.

– Живой, – с облегчением выдохнул помощник, – жив, курилка…

И хотя звучало это не совсем вежливо по отношению к вышестоящему и шло вразрез со всеми табелями и иерархиями, Феликс Васильевич даже и не подумал обижаться.

Как стало теперь ясно, похоронил он себя рано. Никакого ада вокруг не наблюдалось. Более того, Аминин лежал на своей же нерасстеленной кровати, как был – в панталонах и сюртуке, только сапоги с него сняли. Причиною же страшной боли в шее оказалась шапка Терентия, которую он заботливо подложил хозяину под голову.

– Что тут случилось? – спросил Феликс Васильевич, не обращаясь ни к кому определенно, но как бы вообще, в воздух.

– Именно это я бы и хотел у вас узнать, – мягко, но настойчиво заметил Утицын.

– Аркадий Филимонович, рад вас видеть. – Похоже, судейский даже и не собирался отвечать на законные вопросы следственного пристава. – Однако как вы здесь оказались?

Утицын вздохнул: ему знакома была эта уклончивая и вместе непреклонная манера надворного советника. Пришлось объяснять, что виной всему был их общий знакомец Сергей Александрович Делягин. Желая добыть точные сведения об Аминине, господин репортер задумал проследить за ним и его помощником. Поскольку неизвестно было, куда именно отправился Аминин с Терентием, Делягин подкарауливал их возле гостиницы. Ему повезло: после некоторого ожидания он увидел, как Феликс Васильевич заводит в гостиницу раненого, по всей видимости, Пушкина. Делягин догадался, что Аминин собирается убить поэта, и немедленно бросился к приставу. Аркадию Филимоновичу грядущее злодейство надворного советника он расписал в таких ярких красках, что тот взял с собой квартального и несколько нижних чинов, вооруженных не только шашками и тесаками, но и пистолетами.

Явились они, судя по всему, очень вовремя – как раз когда злоумышленники собирались навсегда прекратить героическую биографию надворного советника и его верного помощника.

– И вы вступили с ними в бой? – недоверчиво осведомился Феликс Васильевич.

Утицын покачал головой: нет, этого не потребовалось. Увидев тесаки и пистолеты полиции, бандиты немедленно ретировались. Они выбежали из нумера и словно растворились, а все попытки их обнаружить так ни к чему и не привели.

– А теперь, – вид у следственного пристава сделался самый решительный, – теперь расскажите мне, милостивый государь, кто эти загадочные разбойники и как они оказались в вашем нумере?

Надворный советник бросил на помощника мгновенный взгляд и улыбнулся Утицыну растерянной улыбкой.

– Я бы с удовольствием, – сказал он, – однако, поверите ли, совсем ничего не помню.

– Зато я помню, – ввязался Терентий. – Это были грабители, они собирались нас ограбить.

– Это мы уже слышали, – не слишком вежливо отвечал Аркадий Филимонович, – мне хотелось бы узнать, что скажет его высокоблагородие.

Аминин возвел очи горе́. Увы, его высокоблагородие ничего не помнит, ровным счетом ничего. Должно быть, во время схватки его ударили по голове, и вот теперь он все забыл.

– Я думаю, у меня ретроградная амнезия, – доверительно сообщил Феликс Васильевич.

– Ретро… что? – с недоумением переспросил пристав.

– Выпадение памяти, – перевел Терентий. – Английский оборот. Видите ли, господина надворного советника сильно ударили по голове, а в таких случаях человек всегда переходит на английский язык. Помните, в «Северной пчеле» был описан случай с одной барышней-смолянкой: она шла по улице, и на нее со второго этажа упал горшок с цветами. Барышня лишилась чувств, а когда пришла в себя, немедленно заговорила по-английски. Узнав об этом случае, министр просвещения господин Уваров решил ввести падение цветочных горшков в программу обучения в Смольном институте, но его отговорили, объясняя это тем, что французский язык для институток важнее английского.

– Очень странная история, – проговорил Утицын с величайшим сомнением.

Помощник амининский кивнул: господин следственный пристав совершенно прав, и приведенные резоны звучат неубедительно. Вполне можно было бы изучать английский язык при помощи цветочных горшков, а французский – обычным порядком. Из всей истории ясно следует, что министр не проявил достаточной твердости характера, а пошел на поводу у смутьянов и либералов, которым французский язык дороже английского.

– Ну, хорошо, – с некоторым раздражением заметил Аркадий Филимонович, – Бог с ними, с языками. Я хотел бы знать, куда делся господин Пушкин?

Аминин поглядел на Терентия.

– Какой Пушкин? – удивился тот.

– Камер-юнкер Пушкин, – отвечал Утицын. – Тот самый, которого видел Делягин. И не говорите, что его тут не было, – кроме господина журналиста его видел здешний коридорный Антип.

Терентий взглянул на господина пристава с необыкновенным укором. Неужели его благородию могла прийти в голову мысль, что они захотят его обмануть? Нет, конечно, и Пушкин тут в самом деле был, но потом быстро ушел, потому что очень торопился. Дело в том, что у него была назначена дуэль…

– Как – дуэль? – удивился Утицын. – Откуда вдруг дуэль?

Терентий закивал головой, ну да, дуэль, что же тут удивительного? Пушкин известный дуэлянт, он в свое время даже хотел стреляться с графом Федором Ивановичем Толстым, которого просвещенное человечество знает под именем Толстой-Американец. Но стреляться с ним было бы смерти подобно, потому что граф Толстой – известный всему обществу бретер и стрелок, каких свет не видывал. Жене своей, цыганской плясунье Авдотье Максимовне Тугаевой, он простреливает каблуки на сапожках и при этом ни разу не отстрелил ей ни одной ноги. Так вот, Толстой этот самый получил звание Американца после того, как отправился в кругосветное путешествие на шлюпе «Надежда» под командованием Ивана Федоровича Крузенштерна. Однако вместо приличного плавания Толстой предался на шлюпе разгулу и разврату, от которого дохли даже корабельные крысы. Наконец Крузенштерн не выдержал и высадил дебошира, по одним сведениям, на Камчатке, по другим – на необитаемом острове, где, кроме Толстого, жила одна только обезьяна породы орангутан. Обезьяна эта влюбилась в Толстого, он жил с ней как с женщиной, а потом, когда она ему наскучила, он ее убил и съел.

– Господи, что за дикая история! – воскликнул Утицын с негодованием. – Откуда только берутся такие сказки?

– Это рассказывал сам Толстой, – парировал амининский помощник. – Хотя вы правы, она совершенно неправдоподобна, в особенности же конец. На самом деле граф не убил обезьяну, а привез с собой в Россию и сочетался с ней законным браком, чтобы не жить во грехе. Впрочем, и это неправда. В действительности это не Толстой убил обезьяну, а обезьяна убила его. Убила,