Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

Следственный пристав поглядел на Терентия чрезвычайно хмуро и спросил, к чему тут Толстой и разные обезьяны, если речь шла о Пушкине. Амининский помощник отвечал, что Утицын спрашивал, как это Пушкин мог отправиться на дуэль, и вся история про обезьяну была рассказана в объяснение этого удивительного факта, чтобы сразу стало ясно, что такой человек, как граф Толстой, не только на обезьяне способен жениться, но и стреляться с обезьяной… пардон, с Пушкиным. Чего, по счастью, не произошло, потому что Пушкин и Толстой помирились, и до такой степени притом, что Толстой держал над головой Пушкина венец, когда тот сочетался браком с Натальей Гончаровой. Увы, даже примирившись с Толстым, Пушкин своим привычкам не изменил и продолжал вызывать всех на дуэли налево и направо, и вот дошло, наконец, и до господина д’Антеса.

– Зачем же Пушкин перед дуэлью приходил к господину надворному советнику? – еще более мрачно спросил следственный пристав, который, похоже, начал опасаться, что его держат за дурака.

– Точно сказать не могу, – отвечал Терентий, – а Феликс Васильевич, как видим, ничего не помнит. Можно предположить, что Пушкин приезжал взять у господина надворного советника консультацию, поскольку тот нечеловечески метко стреляет из пистолета – ничем не хуже графа Толстого, вот только каблуков женских не портит да обезьян не ест.

– Что ж, милостивый государь, – сказал Утицын, поднимаясь, – учитывая ваше болезненное состояние, не буду более терзать вас расспросами. Но когда вы почувствуете себя лучше, прошу навестить меня для обстоятельной беседы.

Феликс Васильевич очаровательно улыбнулся в ответ и заявил, что явится всенепременно, после чего пристав откланялся довольно сухо и исчез.

После ухода Утицына Аминин лежал на кровати не более минуты, потом решительно поднялся.

– Идем к Пушкину, – сказал он самым категорическим тоном.

Помощник поглядел на господина внимательно: похоже, его высокоблагородие чувствует себя гораздо лучше?

– Я говорю: идем к Пушкину, – повторил надворный советник, – у нас к нему разговор.

На лице Терентия выразилось сомнение. Судя по всему, Пушкин уже должен лежать на смертном одре, до разговоров ли ему?

– Это слишком важный разговор, – отвечал Аминин, – это дело жизни и смерти не одного Пушкина, а многих и многих людей.

Он взглянул на часы, висевшие на стене.

– Полседьмого, – сказал он. – Александра Сергеевича как раз должны привезти домой после дуэли. С ним еще можно говорить, но, думаю, очень скоро положение осложнится. Хорошо, что он совсем рядом.

С этими словами Аминин вышел вон из нумера, как был, в сюртуке, не надевая даже своей белой шубы. Терентий набросил на себя бекешу, секунду стоял в нерешительности, глядя на выбитую дверь, которая так и лежала на полу, потом махнул рукой и устремился за надворным советником.

* * *

Аминин был прав. Незадолго до их появления карета с Пушкиным и секундантом его Данзасом подъехала к дому князя Волконского. Данзас хотел было взять Пушкина на руки, чтобы нести в дом, но тот остановил его.

– Постой, – сказал он, – не так скоро. Вели послать за людьми, они перенесут меня в дом. Сам же иди посмотри, дома ли жена. Если дома, скажи, что я ранен, но рана не опасна, пусть не беспокоится.

Данзас сделал все, что велел поэт. Сбежались дворовые люди Пушкина, вынесли его из кареты. Явился старый слуга Пушкина Никита Козлов, взял его на руки, как дитя, понес в дом.

– Что, Никита, грустно тебе нести меня? – спросил Пушкин.

По лицу дядьки побежали слезы…

В передней их встречала Наталья Николаевна. Несмотря на предуведомления Данзаса, увидя Пушкина в столь беспомощном положении, она ужаснулась и упала без чувств. Спустя минуту пришла в себя и бросилась в кабинет, где положили Пушкина, однако тот крикнул по-французски:

– Не входи!

Поэт был ранен и весь в крови, он не хотел пугать жену. Он лишь попросил подать себе чистое белье и сам оделся. И тут в дверь постучали.

– Кто там? – спросил Пушкин.

Снаружи никто не ответил. Куда-то пропали все слуги, исчез и Данзас, ушедший успокаивать Наталью Николаевну. Почему-то Пушкину вдруг стало очень холодно в натопленном кабинете. Он снова хотел спросить, кто там, но дверь открылась без предупреждения.

– А, – сказал Пушкин, немного успокаиваясь, – это вы…

В комнату молча вошел Аминин, за ним – Терентий. Лица у обоих были чрезвычайно серьезные, даже мрачные. Силы оставили поэта, и он откинулся на подушки. Лицо его побледнело от боли, он с трудом удерживался, чтобы не застонать.

– Вот, господа, – сказал он, мучительно улыбаясь, – неожиданная картина: поэт не на Парнасе, а на смертном одре.

Тут он пресекся, отвернул голову в сторону и закусил губу – так сильна была боль в животе, куда попала пуля. Надворный советник повернулся к Терентию.

– Ты можешь что-нибудь сделать?

Помощник только руками развел: рана слишком тяжелая. Впрочем, он может остановить кровь, которая все еще сочится, и ненадолго облегчить страдания Александра Сергеевича.

– Пусть так, – разрешил Аминин, – но прежде…

Он умолк и подошел к Пушкину совсем близко. Наклонился над ним, посмотрел прямо в глаза. Зрачки у поэта были расширены, он тяжело дышал.

– Мы постараемся вам помочь, – проговорил Аминин, – но вы должны дать клятву, что никогда и никому не скажете о нашем дальнейшем разговоре.

Превозмогая боль, Пушкин улыбнулся. Кому и что он скажет? Он, может быть, и до ночи не доживет.

– До ночи вы доживете, – отвечал надворный советник, – доживете и до утра. Однако не буду вас попусту обнадеживать. Вероятнее всего, времени у вас совсем немного, от силы пара суток. Итак, вы клянетесь, что забудете о нашем разговоре?

– Клянусь, – слабо проговорил Пушкин, закрывая глаза, на челе его крупными каплями выступил холодный пот. Видно было, что ему не до разговоров, он с трудом удерживает стоны, рвущиеся из груди. – Ах, какая тоска… Сердце изнывает.

Надворный советник взглянул на Терентия, кивнул. По телу помощника прошел трепет, воздух вокруг него задрожал, мерцая. Спустя секунду рядом с диваном явился белый горностай. Он быстро и бесшумно вспрыгнул на диван, потом на грудь Пушкина, склонился над повязкой, выдохнул белое облачко, потом еще одно, и еще. Спрыгнул с дивана, забежал под стол, сделался незаметен.

Очень скоро после чудесных манипуляций горностая Пушкин порозовел и открыл глаза.

– Легче вам? – спросил Аминин, глядя прямо ему в лицо.

– Да, – с удивлением сказал Пушкин, – и боль почти ушла. Видно, рана моя не так тяжела, как я думал.

Аминин ничего на это не ответил, взял стул, поставил