Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

– Александр Сергеевич, – сказал он чрезвычайно внушительно, – я сейчас задам вам один вопрос, и прошу вас ответить на него совершенно искренне. Должен предупредить, что речь пойдет о деликатных материях – таких, в которых ответа с вас может требовать один только Всевышний да, может быть, еще ваша собственная совесть. До Господа Бога мне, пожалуй, далеко, так что можете считать, будто в лице моем воплотилась ваша совесть, и отвечайте честно, как самому себе, или даже еще честнее.

Он умолк, по-прежнему неотрывно глядя на Пушкина. Тот кивнул: спрашивайте.

– Я знаю, что Настенька Измалкова ждала от вас ребенка, – медленно проговорил надворный советник. – Прошу сказать мне, не было ли у вас в последний год связи с другими женщинами, кроме Настеньки и вашей жены?

Пушкин вспыхнул, забыв о ране, глаза его засверкали.

– Милостивый государь, – сказал он, едва сдерживая себя, – как вы можете спрашивать о подобных вещах?! Неужели вы могли хоть на секунду вообразить, что я вам отвечу?

Аминин слегка поморщился.

– Ах, Александр Сергеевич, – сказал он с досадой, – я ведь вас предупреждал о характере моего вопроса…

– Но я и подумать не мог, что дойдет до такого! – Пушкин все еще горел возмущением. – Да я, пожалуй, и на исповеди о таком говорить не стал бы, а уж вам – и подавно. А теперь прошу вас лишь об одном – уйти и дать мне умереть спокойно.

С этими словами он отвернулся к стене, явно не желая не только говорить, но даже и видеть надворного советника. Аминин озабоченно взглянул на горностая, сидевшего под столом, тот сморщил мордочку, как бы говоря: плохо дело.

– Да, плохо дело, – негромко произнес Аминин, – никуда не годится.

– Вы все еще тут, – хмуро сказал Пушкин, не глядя на него, – я разве не ясно выразился?

Аминин молчал, размышляя о чем-то, и никак не ответил поэту.

– Мне позвать слугу, чтобы он указал вам выход? – Было видно, что Пушкину стало намного легче, – им вновь овладела былая раздражительность.

Феликс Васильевич покачал головой: не нужно слугу, он и сам уйдет. Но прежде он хотел спросить, есть ли на свете вещь, которая заставит Александра Сергеевича ответить на его вопрос?

– Нет такой вещи, – решительно отвечал Пушкин. – И уж подавно нет вещи, которая заставит меня и дальше терпеть ваше присутствие.

– Я понимаю, присутствие мое вам неприятно, – кивнул надворный советник, – однако же позвольте напомнить, что вы задолжали мне дуэль.

– Я пришлю вам секундантов, как только встану на ноги, – нахмурился Пушкин. – А коли вам ждать невмоготу, так извольте, стреляйте прямо сейчас.

Аминин улыбнулся невесело: теперь он понимает, почему у господина камер-юнкера при всех его талантах врагов больше, чем друзей. Впрочем, это не имеет отношения к делу. Но что бы сказал Александр Сергеевич, если бы знал, что от правдивого ответа его зависит будущее всей России и более того – всего мира?

– Уж не в мессии ли вы хотите меня записать? – усмехнулся Пушкин.

Нет, не в мессии, отвечал Аминин, да это и ни к чему – он и без того фигура титаническая. Более того, в ближайшем будущем Александра Сергеевича назовут солнцем русской поэзии, про него станут говорить: «Пушкин – наше всё» – и многое другое, не менее лестное.

– Да вам-то откуда знать, что скажут обо мне в будущем? – Досада не отпускала поэта.

– Да потому что я… – Аминин замешкался на секунду, как бы не решаясь сделать последний шаг, но потом махнул рукой и все-таки продолжил, как в холодную воду шагнул: – Потому что будущее ведомо мне в мельчайших деталях.

– В мельчайших деталях? Как прикажете вас понимать? – Поэт глядел на него с неожиданным интересом.

Феликс Васильевич отвечал, что понимать его следует буквально – он знает о будущем нечто такое, чего не знает вообще никто.

– Каким же образом получили вы это знание?

– К сожалению, не могу вам этого сказать. Считайте, что знание это получено чудесным образом.

Пушкин пожал плечами. Пока что господин надворный советник выглядит просто как не слишком опасный сумасшедший. И он, Пушкин, поостерегся бы давать ему в руки острые предметы. Впрочем, если его высокоблагородие действительно все знает о будущем, он должен представить какие-нибудь доказательства своего чудесного знания.

– Доказательства, вы говорите? Что ж, попробуем. – И Аминин перевел взгляд на горностая.

Надворный советник ничего не сказал, но горностай отлично его понял. Он выбежал из-под стола, встал на четыре лапы и поднял хвост – так, чтобы Пушкин смог его рассмотреть во всех подробностях. Затем по нему прошла длинная дрожь, воздух вокруг замерцал – и спустя мгновение на месте зверька стоял Терентий в своей видавшей виды бекеше.

Несколько секунд поэт, потеряв дар речи, лишь молча созерцал амининского помощника, который еще и картинно подбоченился, как будто хотел усилить эффект от своей трансформации. Прошло с полминуты, пока Пушкин наконец все-таки пришел в себя.

– Но ведь это, – сказал он ошеломленно, – ведь это нечто совершенно невозможное…

– Ну, так что же, убедили мы вас? – Аминин был явно доволен произведенным эффектом.

После недолгого размышления поэт покачал головой.

– Нет, – сказал он, – я полагаю, что это просто фокус, иллюзия вроде той, какую внушают публике на своих сеансах магнетизеры. Но даже если все, что я видел, правда, это говорит лишь о наличии оборотней, о которых писали братья Гримм и в которых до сих пор верят в русских деревнях. Прошу простить меня, господа, но это никак не доказывает, что вы относитесь к почтенному сословию пророков и пифий.

– То есть в оборотней вы поверить готовы, а в пророков и пифий – нет? – нахмурился Аминин.

Пушкин отвечал, что он не поверит ни в то, ни в другое, покуда ему не предъявят вещественных доказательств. Только что он видел, как горностай превратился в служащего судебной палаты, но это, по его мнению, лишь оптический обман, иллюзия. Возможно, это следствие охватившей его после ранения горячки. А может быть, господин Аминин – это какой-нибудь граф Сен-Жермен или Калиостро, которому ничего не стоит отвести глаза простому смертному вроде него, Пушкина.

– Признаю, что логика в ваших словах есть, – согласился надворный советник. – Но увы, предоставить вам существенные доказательства моего тайного знания почти невозможно. Будь вы математиком, я бы познакомил вас с доказательством теоремы Ферма, которое будет открыто гораздо позже нынешнего времени. Но вы его все равно не поймете: вам нужно другое доказательство, такое, которое убедит лично вас…

Он задумался, на лбу его прорезалась вертикальная морщина. Спустя