Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

– Вот что, Александр Сергеевич, вы ведь наверняка знаете всех более или менее значительных поэтов прошлого и настоящего, начиная с Древней Греции?

Пушкин молча кивнул.

– А что бы вы сказали, если бы я прочитал вам стихи поэтов будущего – стихи, которых вы никогда не читали, но которые очевидно гениальны? Ведь в этой области равных вам нет, вас нельзя обмануть, вы всегда увидите меру дарования поэта.

– Пожалуй, – сказал Пушкин, с интересом взглянув на Аминина.

– Ну, а раз так, тогда слушайте.

Надворный советник прикрыл глаза, как бы припоминая, потом заговорил, медленно и певуче, словно камлающий шаман:

– Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма,

За смолу кругового терпенья, за совестный деготь труда.

Так вода в новгородских колодцах должна быть черна и сладима,

Чтобы в ней к Рождеству отразилась семью плавниками звезда.

И за это, отец мой, мой друг и помощник мой грубый,

Я – непризнанный брат, отщепенец в народной семье, —

Обещаю построить такие дремучие срубы,

Чтобы в них татарва опускала князей на бадье.

Лишь бы только любили меня эти мерзлые плахи —

Как прицелясь на смерть городки зашибают в саду, —

Я за это всю жизнь прохожу хоть в железной рубахе

И для казни петровской в лесах топорище найду.

Он умолк. Пушкин несколько секунд глядел на него, пораженный.

– Кто это? – спросил он наконец.

– Это русский поэт Осип Мандельштам, – отвечал Аминин. – Эти стихи будут написаны им в тысяча девятьсот – слышите, Александр Сергеевич? – девятьсот тридцать первом году.

– Еще, – только и сказал Пушкин.

Аминин снова прикрыл глаза, и снова начал читать по памяти:

– Этот воздух пусть будет свидетелем,

Дальнобойное сердце его,

И в землянках, всеядный и деятельный,

Океан без окна – вещество.

До чего эти звезды изветливы!

Всё им нужно глядеть – для чего? —

В осужденье судьи и свидетеля,

В океан без окна, вещество…

Помнит дождь, неприветливый сеятель,

Безымянная манна его,

Как лесистые крестики метили

Океан или клин боевой.

Будут люди холодные, хилые,

Убивать, холодать, голодать —

И в своей знаменитой могиле

Неизвестный положен солдат.

Научи меня, ласточка хилая,

Разучившаяся летать,

Как мне с этой воздушной могилою

Без руля и крыла совладать…

Пушкин слушал, потрясенный, шевелил губами, повторяя. Потом взглянул на Аминина, как бы не веря своим ушам. Еще, просили его глаза, еще, еще! И надворный советник читал и читал, не останавливаясь. Пушкин слушал, закаменев и неотрывно глядя на него.

Когда Аминин затих, с минуту оба молчали. Потом надворный советник посмотрел на Пушкина. Что ж, теперь Александр Сергеевич верит, что его не обманули, что он действительно знает грядущее?

– Да, – сказал Пушкин, – да. Это удивительно, невозможно. Мне внятно тут каждое слово, но это действительно поэзия будущего, мы так еще не умеем.

Он умолк и покачал головой, думая о чем-то своем. Потом поднял голову, взглянул на Аминина.

– Расскажите, что ждет нас в будущем… Верно, там царит подлинный рай, когда там такие поэты и такие стихи?

Надворный советник грустно улыбнулся. Увы, будущее слишком зависит от нынешнего дня. Именно поэтому они с его помощником Терентием явились к Александру Сергеевичу. Явились, чтобы изменить нынешнее время, а с ним – и будущее. Вот потому-то он и спрашивает: не ждет ли какая-то женщина ребенка от Александра Сергеевича? Потому что им стало доподлинно известно, что именно далекий потомок Пушкина способен спасти мир от уничтожения…

Пушкин, слушавший речь Аминина с необыкновенным волнением, с готовностью кивнул. Почему же они сразу все ему не сказали? Если бы он знал, в чем тут дело, он бы ни секунды не сомневался.

– Итак? – перебил его Аминин: казалось, каждое слово поэта сейчас жгло его, словно расплавленное железо.

Итак, за последний год у Пушкина были только три женщины: его законная жена, его свояченица Александрин и юная Настенька Измалкова. Ни жена его, ни Александрин не брюхаты от него, но Настенька в самом деле ждет ребенка. Возможно, именно он – тот, кто им нужен?

И Пушкин с надеждой взглянул на надворного советника.

– Возможно, – кивнул тот, с трудом скрывая разочарование, – очень может быть…

Не тратя более времени, Аминин решительно поднялся со стула.

– Позвольте попрощаться с вами, Александр Сергеевич, – сказал он, – нас ждут срочные дела.

– Да, конечно, – сказал поэт, – прощайте, господа.

Недолгое время они смотрели друг на друга, не отрываясь.

– Я в самом деле умру сейчас, – внезапно спросил Пушкин, глядя на Аминина с каким-то детским упованием, – или все-таки есть надежда?

Надворный советник отвел глаза.

– Не могу сказать точно, – отвечал он дрогнувшим голосом. – Мы заглядывали в будущее человечества, но не можем знать судьбы каждого человека. Да и будущее не постоянно, оно меняется, как море под ветром. Может быть, то, что мы просто поговорили с вами, уже хоть немного, но изменило и вашу собственную судьбу. Со всей определенностью могу сказать только одно: приведите в порядок свои дела и будьте готовы ко всему. Прощайте, Александр Сергеевич!

Он наклонился к Пушкину и поцеловал его в горячий лоб, затем выпрямился и, ни слова не говоря, двинулся к двери. Терентий закусил губу и низко поклонился Пушкину, затем устремился за господином.

– Постойте, – вслед им чуть слышно сказал Пушкин, – погодите.

Они остановились, стояли, склонив головы, слушали.

– Я вот что хотел сказать, господа. – Голос поэта неожиданно окреп, в нем проявилась сила. – Жизнь и смерть одного человека – все это, поверьте, не так уж и важно. Главное, чтобы продолжилось дыхание бессмертного человеческого духа, жизнь благословенного человеческого разума.

Голос его пресекся, им, кажется, снова овладела боль. Аминин поднял голову, заговорил, слова его лились, словно река, волновались, как море под ветром:

– Не жизни жаль с томительным дыханьем,

Что жизнь и смерть? А жаль того огня,

Что просиял над целым мирозданьем,

И в ночь идет, и плачет, уходя.

Дверь за удивительным гостями медленно затворилась словно бы сама собой, Пушкин откинулся на подушки и закрыл глаза…

– Куда мы теперь? – спросил Терентий, когда они покинули дом Пушкина.

– Назад, – с грустью отвечал надворный советник. – Увы, нам здесь больше делать нечего, пора возвращаться домой.

* *