Список обреченных - 2 - Наталья Львовна Точильникова

В четверг 20-го в числе экспертов выступал Штерн.

— Олег Николаевич, что вы можете сказать о вашей работе с подсудимым, — спросил Марков.

— Женя… Евгений Павлович подписал добровольное согласие на коррекцию. Очень быстро подписал, буквально через две недели после ареста.

— Хотел улучшения условий содержания?

— Не в этом дело! Он же революционер, он фанатик, он аскет. Если для него это что-то и значило, то только где-то внизу списка мотиваций.

— Тогда почему?

— Понимаете то, что сейчас говорит, это во многом для того, чтобы достойно выглядеть. На самом деле все сложнее. Он не то, чтобы раскаивается, это было бы слишком радикальным утверждением, но он далеко не так уверен в своей правоте, как хочет показать. Мне кажется, ему нужен был человек, которого он уважает, но при этом не совсем единомышленник, скорее, оппонент, с которым бы можно было честно обсудить ситуацию. То есть ему нужен был судья, которого бы он признавал. Это довольно близко к раскаянию. Там два шага осталось, и я не сомневаюсь, что он пройдет этот путь. Прогноз по коррекции очень хороший. Динамика отличная.

— То есть не безнадежен?

— Вообще речи об этом нет! Совсем не безнадежен!

— Вы бы его отпустили?

— Сейчас нет, Ваша честь. Но как только закончим работу — да, безусловно.

— Без мониторинга карты?

— С мониторингом. Хотя это перестраховка. Думаю, через некоторое время можно было бы снять. Жаль, что закон такого пути не предусматривает в его случае.

Во время перерыва Марков со Штерном по старой дружбе пошли обедать в «Теремок» недалеко от Басманного суда.

Штерн взял на вынос борщ для Жени.

— А то ведь весь день на сухомятке, — сказал он.

— Сухпай-то выдаете? — спросил Марков.

— Обижаешь? У нас же ПЦ, а не СИЗО. Все как в Европе. Почти. Выдаем, конечно.

Сели за столик.

— Саш, парень очень хороший, — сказал Штерн. — Просто запутался. Считал, что творит благо.

— «Очень» здесь явно лишнее слово.

— Саш, не лишнее, я карту снимал.

— Оправдать его я не могу.

— Ну, какое оправдание! Вышки бы не было.

— Я его с ПЖ пытаюсь стащить. Правда, непонятно, как это совместить с реабилитацией невиновных. Можно попробовать с 295-й и 317-й на 105-ю перевести. Потому что тогда убийство Бондарь и Кабанова можно трактовать не как убийства за законную деятельность, а как за незаконную. И, уж, конечно никакой 277-й по Синепал. 105-я.

— Небольшая разница…

— Разница есть. Сто пятая — не террористическая. И минимальная санкция по двести семьдесят седьмой двенадцать, а по сто пятой — восемь. Перевести можно. Журналистку можно считать государственным деятелем только с большой натяжкой. Хотя в разных комментариях по-разному. Ну, как у нас всегда. Все размыто. Олег, у него два первых эпизода на карте есть?

— Есть, конечно. Я ПЗ не подделываю.

— Значит все-таки осудили невиновного. Гореть им в аду! До последнего сомневался. Я же не влезал глубоко в дело Рашитова, мне бы со своими делами разобраться.

— Адвокат видео заявит, где Женя признается в этих убийствах и просит об обмене. Посмотрим?

— Я его видел. Но посмотрим еще раз. Можно еще попробовать сменить категорию тяжести, учитывая личность подсудимого и это видео.

— На тяжкое? Ну, ты супер!

— Олег, я подумаю. Не гарантирую. Может не пройти. У нас же вторая часть 105-й. Фактические обстоятельства, к сожалению, не самые приятные. Так что от восьми. Или надо ниже низшего давать. Но оснований нет.

— А на первую часть перевести?

— В составе организованной группы, по предварительному сговору, общеопасным способом? Ну, я же не волшебник.

— Общеопасный способ не очевиден.

— И без этого никак первая часть не пройдет. А вот последний эпизод по судье Кабанову… Можно там об аффекте говорить?

— Да, однозначно. В общем-то даже в убийстве Елены Бондарь. Хотя с меньшей уверенностью.

— Там не получится. Группа. Ну. Какой аффект!

— Юридически да, но состояние было близкое.

— Заключение сделаешь?

— По обоим эпизодам?

— Да.

— Конечно.

— Преступная самонадеянность явная в предпоследнем эпизоде.

— Ну, да! А если он ее признает?

— Как смягчающее обстоятельство.

— Я с ним поговорю.

— Хорошо. Надеюсь, что искренне признает. «Ваша честь» он меня принципиально не называет, похоже.

— Дай ему время. Он не может сказать то, во что не верит. Он вежлив, в конце концов, не придирайся.

— Я и не придираюсь.

— Саш, ты не перестарайся. Нам же надо, чтобы приговор устоял в Мосгорсуде. Если не вышка — уже хорошо, не ПЖ — вообще замечательно. А там уже работа психологов. В ПЦ постараемся подольше продержать, тем более, что оно ему не лишне. А там и УДО.

— Через две трети срока, как минимум. А я меньше пятнашки дать не смогу. Ну, увы! У него еще террористическая статья, с которой ничего не сделаешь. Организация признана террористической по суду, я же не могу отменить это решение.

— Пятнашка не устоит.

— Не устоит, конечно. Но, чем меньше я дам, тем меньше вероятность того, что они влепят вышку.

— Они тебя снимут за это.

— Ну, уйду на пенсию с чистой совестью. Устал я, Олег, с ними бодаться.

— Лучше бы они вообще апелляцию не подавали.

— Олег, тогда минимум двадцать. И то может не пройти.

— Ну и ладно. Сам Знаешь Кто столько не проживет.

— Не забудь передать Евгению Павловичу, что убивать нехорошо.

— Он в курсе.

— Что-то не похоже.

— Он не считает свои действия противоправными. Казни же. По приговорам. А право у них свое, правильное. В отличие от нашего.

— Я понял. Надо нам что-то с этим делать.

— Саш, ну, нужно время. Он к этому придет.

— Точнее вы его к этому приведете.

— Да, надеюсь. С дочкой прокурора Бондарь все иначе — и масса переживаний по этому поводу.

— Чистая 109-я. Причинение смерти по неосторожности. С юридической точки зрения это вообще не убийство. Не было там умысла?

— Нет, конечно.

— С тебя экспертное заключение по этому эпизоду.

— Сделаю.

— И хотелось бы видеть хоть малейшее раскаяние. А не разговоры о том, что внутреннее расследование Лиги его оправдало, и от него ничего не зависело.

— Оно есть. По