Список обреченных - 2 - Наталья Львовна Точильникова

этому эпизоду. Саш, Женя предельно честен. Он врать не умеет. И если ты его будешь подробно расспрашивать, он где-нибудь проговорится. А потом не будет отказываться от своих слов. С вот с остальным трудно из-за наличия смертной казни. Гордость не позволит.

— Мне тоже с ней трудно.

 

Во второй половине дня допрашивали свидетелей защиты. Марков никому не отказал. Так что Женя с удовольствием слушал рассказы своих бывших профессоров, одногруппников и старых школьных друзей про то, какой он отличный парень, а Александр Яковлевич складывал у себя на столе подписанные поручительства.

Зал был переполнен. Собственно, он каждый день был переполнен, начиная с 18-го, первого открытого заседания. По словам Штерна, каждый день половина народу все равно остается на улице, потому что в суде не хватает мест.

Но сегодня в зале сидела Настя. Женя сразу узнал ее: темные глаза, задорный взгляд, короткая стрижка и белая роза в руках.

Он улыбнулся ей, и она улыбнулась в ответ.

Вечером допрашивали его мать. Он не видел ее больше года, с тех пор, как сбежал в Чехию. Зотов так и не разрешил свидание, и Женя был ему чуть ли не благодарен. Он слишком боялся этой встречи. Мама никогда не умела облегчать ношу, она ее удваивала. И сейчас он ждал упреков на тему: «Я тебя растила одна, ночей не спала, устроила в престижную школу, пихнула в лучший вуз страны — а ты что натворил?»

И он опустил глаза и уставился в пол.

— Софья Георгиевна, как вы можете охарактеризовать своего сына? — спросил Марков.

— Он всегда был очень умным и талантливым, — сказала мама. — И очень честным. Я никогда не проверяла его дневники, потому что бесполезно было проверять, он всегда говорил, как есть. Да там редко было что-то, кроме пятерок. Я никогда не думала, что мой сын станет террористом, это невозможно. Он всегда был очень добрым и всем помогал.

Голос ее дрожал.

— Вы глаза-то поднимите, Евгений Павлович, — сказал судья. — Стыдно, да?

Женя поднял взгляд. Вот ее светлые волосы, ее полные слез глаза. Он всегда знал, что похож на мать. Но только внешне, не внутренне.

Он встал, подошел к микрофону.

— Это не стыд, Александр Яковлевич, — сказал он. — Это другое. Это боль. Больно делать больно любимым людям. Но есть, что-то выше этого, понимаете?

— Да, понимаю, — кивнул Марков. — Хотите что-то маме сказать?

— Да, — кивнул Женя.

И повернулся к ней.

— Прости меня.

И увидел, как слеза сорвалась у нее из уголка глаза и потекла по щеке.

— Ваша честь, — сказала она судье, — я не прошу о справедливости. Но будьте к нему милосердны. Он хороший добрый мальчик, и со временем все поймет.

Маме позволили остаться в зале, и для нее освободили место в первом ряду, недалеко от Насти.

Женя вернулся на скамью, сжал руки в кулаки, откинулся к стене. Ему надо было прийти в себя.

— Пригласите свидетельницу, — сказал Марков.

И в зал вошла еще одна женщина, сыгравшая в жизни Жени чуть не большую роль, чем мать.

Это была грузная старуха с короткой стрижкой, седыми волосами, черными усиками над верхней губой и пронзительным взглядом черных глаз.

Женя вдруг понял, что Настя немного похожа на нее в молодости. Он видел бабушкино фото из конца восьмидесятых. Она там стоит рядом с каким-то парнем, который в вытянутой вверх руке держит трехцветный российский флаг, не доходит соратнику до плеча, но задорно смотрит в камеру.

— Что вы можете сказать о своем внуке, Татьяна Леонидовна, — спросил Марков.

— Если позволите, я начну издалека, — сказала она низким с хрипотцой голосом. — Я же человек девяностых. Еще баррикады застала, и успела на них сходить. За последние лет сорок пять, как только не оболгали, как только не облили грязью это время! Но для меня девяностые святые, без всякого сарказма, без скепсиса и без кавычек. Время было трудное, но свободное и полное надежд. И мы были сильными и свободными и чувствовали ответственность за судьбу страны. Мы уважали своих врагов, тех, кто оказался по другую сторону баррикад в 1993-м, мы презирали только тех, кто оставался дома.

И для нас было совершенно естественно бороться за то, что нам казалось правильным, и никто не смеялся над нами, бросая: «политота».

Для нас величайшей геополитической катастрофой двадцатого века был не распад СССР, а большевистский октябрьский переворот. Знаете, как мы относились ко всем этим террористам-революционерам? Да мы их ненавидели! И думали, что тогда в 19-м веке Россию стоило подморозить.

А потом Россию подморозили. И мы их поняли.

Спрашиваете, что я хочу сказать о моем внуке? Я горжусь им. Он такой же, как мы. И можете влепить мне за это «Оправдание терроризма». Бабушка старая, знаете ли, ей все равно.

Тут дочка моя, говорят, просила о милосердии. Я не буду о милосердии просить. Потому что по тому, что я про вас читала, Александр Яковлевич, вы понимаете, что такое справедливость. Справедливость меня вполне устроит.

 

В камере ПЦ Женю ждал борщ, еще довольно теплый. Это было очень кстати, потому что ужин давно кончился.

На следующий день, в пятницу, заседание началось, как обычно, в десять.

Настя в зале была. И до того, как вошел Марков они успели улыбнуться друг другу.

— Евгений Павлович, давайте начнем с убийства Полины Бондарь, расскажите, пожалуйста, как все случилось, — начал судья.

— Причинение смерти по неосторожности, — поправил Женя.

— Я рад, что о несчастном случае речь уже не идет, — заметил судья.

— Я просто цитирую Обвинительное Заключение.

— Тем не менее.

— У меня был приказ на приведение в исполнение приговора прокурору Бондарь Елене Сергеевне. К сожалению, она была не одна. С ней была девочка-подросток. Я не знал тогда ни того, что это ее дочь, ни сколько ей точно лет, ни как ее зовут. И она держалась очень близко от матери и буквально крутилась вокруг нее. Я боялся ее задеть. А там всего метров тридцать идти до подъезда. Мне надо было быстро принять решение.

— Евгений Павлович, вы боялись промахнуться?

— Нет. Александр Яковлевич, я КМС. А в Праге, когда мы с Альбицким тренировались, я под конец выбивал 95 из 100 с пятидесяти метров. И с левой и с правой руки. С двух: сто.