Список обреченных - 2 - Наталья Львовна Точильникова

— Смотря какими, Александр Яковлевич. Шлюхами из кремлевских помоек возражаю. Нормальными — нет.

— Ок, — кивнул Марков. — Пустите всех журналистов, кроме сотрудников госканалов.

Так что спустя минуту Женя уже любовался камерами и микрофонами с разноцветными логотипами «После дождя», «Нового портала» и «ПДМ», то есть «Павел Дубов — медиа».

— Все, думаю, достаточно, — сказал Марков минут через пять. — Остаются только пишущие журналисты. Если, кто хочет телефоном снимать — снимайте.

И операторы с грохотом и шумом покинули зал вместе со своей техникой.

— Евгений Павлович, встаньте, пожалуйста, — начал Александр Яковлевич. — Вы признаете свою вину в убийстве судьи Георгия Ивановича Кабанова?

Женя встал.

— Я признаю, что я в него стрелял.

— Сколько было выстрелов?

— Обычно я попадаю с одного раза. За редким исключением. Так что один.

— Так как насчет вины? Вы не ответили.

— Вина предполагает преступление. Преступление — общественно опасное деяние. Казнь судьи, который приговорил невиновного, общественно опасной быть не может, поскольку общественно полезна. А общественно опасен такой судья. Так что понятие вины тут вообще ни при чем. Ее нет и быть не может.

— Хорошо. Мне понятна ваша позиция. Тогда давайте начнем немного издалека. Что произошло после того, как вы решили нарушить приказ Альбицкого? Он ведь запретил вам участие в акциях? Так?

— Да. И рекомендовал как можно скорее покинуть Россию, поскольку оставаться было уже крайне рискованно. Но я не мог оставить в живых подлеца Кабанова и не хотел уступать его никому другому. Я считал, что мой нравственный долг исполнить приговор Лиги в его отношении. Поскольку он был причастен к смерти невиновного человека, которого замучили в тюрьме за то, что сделал я. И судья об этом знал прекрасно, и отказался приобщать к делу видео с моим признанием, даже смотреть отказался, поскольку прокурор возражал. Сказал, что оно не имеет отношения к делу. Вы тоже так считаете, Александр Яковлевич?

— Нет я так не считаю. Посмотрим обязательно. Евгений Павлович, вы не возражаете против просмотра видео, где вы признаетесь в убийстве судьи Беленького и Анжелики Синепал?

— Казни. Не возражаю. Я и сейчас готов подписаться там под каждым словом.

— Защита не возражает? — Марков посмотрел на Левиева.

— Нет, мы не возражаем, — сказал Петр Михайлович.

— Сторона обвинения не возражает? — спросил судья.

— Нет, — вздохнул прокурор.

— Хорошо, пока нам готовят запись, Евгений Павлович, еще один вопрос. Какое впечатление на вас произвел суд над Рашитовым?

— Ужасное! Ничего общего с тем, что происходит сейчас. Все ходатайства адвокатов отклонялись, из всех свидетелей защиты суд согласился слушать только его отца. Когда обвиняемые пытались говорить о пытках, им затыкали рты. И все равно дело разваливалось. Даже свидетели обвинения выступали в пользу Дамира. А потом они просто все проигнорировали и вынесли смертный приговор.

— Вы тяжело это переживали?

— А какой нормальный человек может легко это переживать?

— Евгений Павлович, Дамир Рашитов вам не родственник, не друг, даже не знакомый. Вы никогда о нем не слышали до его ареста. Так ведь?

— Да, именно так.

— Почему тогда такая истерика?

— Потому что все это было слишком мерзко, цинично, подло и несправедливо. Неважно в отношении кого.

— Евгений Павлович, а ведь вам был выгоден тот процесс. Ваши преступления приписывали другому человеку, вас бы после этого никто не обвинил.

— Александр Яковлевич, ну, как вы можете так говорить! Я, наверное, затем записывал видео, с моим признанием, чтобы отвести обвинения? Я хотел спасти невиновного! Мне тогда казалось, что это возможно. Разве они посмеют его судить, думал я, если другой человек на весь мир признается в том, в чем его обвиняют.

Но ничего, посмели. Слышали бы вы как Альбицкий меня отговаривал от этого выступления! Как он твердил, что Дамира это не спасет! Прав оказался, к сожалению.

Как Зотов не хотел это приобщать! Ну, конечно, его же коллеги обрекли на смерть человека, который был ни при чем от слова «совсем».

Я ему сказал: «Платон Савельевич, пока не приобщите мои показания о казнях Беленького и Синепал, больше ни слова от меня не услышите. Хотите пытать — пытайте. Я выдержу. Мне даже интересно, сколько, меня же этому учили». Он говорил: «Зачем вы навешиваете на себя лишнее?» Я не навешиваю лишнее, говорю, я снимаю лишнее с невиновного. Усмехнулся и приобщил. Все-таки у него было немножко поприличнее с совестью, чем у следователей Дамира. Мне, прям, везет. Но в ОЗ он все равно это не написал.

— Вы тогда задумали убить судью и прокурора, когда следили за процессом?

— Нет, только когда услышал смертный приговор Дамиру. Это было за пределами моего понимания. Ну, как так можно! Я хотел убить их всех: и судью, и прокурора, и следователей. Лига внесла их в списки. Приговор Кабанову был, так же, как и Бондарь.

— Приговор был, а приказ?

— Приказа не было, Александр Яковлевич. Да, моя самодеятельность. Да, Альбицкий мне сказал все, что об этом думает.

— И что сказал Альбицкий?

— Что казнь без приказа — это убийство. И что я иду под суд. И чтобы я вещички собирал. Что меня эвакуируют и судить будут не в России.

— Страшно было?

— Нет, почти. Справедливость не то, чего следует бояться, Ваша честь. Страшен произвол, ложь и жестокость. Думаю, Альбицкий бы понял, он всю эту мерзость ненавидит не меньше меня.

— Ну, что ж, — вздохнул судья. — Давайте смотреть видео.

Жене было странно смотреть на себя со стороны и казалось, что сейчас он мог бы сказать гораздо лучше.

— Заключение готово? — спросил Марков Штерна, когда ролик закончился.

Глава 22

Речь шла о психологическом заключении.

Точнее о заключениях о душевом состоянии Жени во время двух последних убийств: Бондарь и Кабанова. Штерн переслал свои выводы судье, а Александр Яковлевич приобщил к делу и объявил перерыв до среды.

После заседания они со Штерном как обычно пошли в теремок. Олег взял для Жени уже ставший традиционным борщ. Судья опустил в тот же пакет пару штруделей.

— Скажи, что от меня.

Сели за столик.

— Знаешь, Олежь, я все больше убеждаюсь, что эту страну погубят не дураки и дороги, а глупость и жестокость, — сказал Марков.

— Ну, глупость