Картина смерти - Татьяна Юрьевна Ван

Женя подошла к юноше и ахнула.

– Э-это…

С холста на нее смотрела обнаженная кузина. Кристина сидела на стуле в расслабленной позе, прикрывая пах маленьким пышным фикусом в коричневом горшочке. Марсель действительно рисовал девушку в стилистике Ренуара.

– Как тебе?

– Это Кристина? – спросила Женя, хотя и без этого знала ответ.

– Да.

– Ты прямо Джек Доусон из «Титаника», – хохотнула она и бросила встревоженный взгляд на друга детства.

Марсель не засмеялся и даже не улыбнулся. Он пристально смотрел на свое творение, а в его глазах плескалось восхищение. Но восхищение не красивой обнаженной девушкой. Он ее будто не видел. Не замечал молодой упругой груди, бархатной кожи. Парень сходил с ума от того, что картину писал он; что ему принадлежат мазки; что он ее создатель. Было видно: Марсель боролся с желанием закрыть глаза и коснуться холста кончиками пальцев, почувствовать высохшую краску, вдохнуть ее кисловатый аромат.

– Искусство – женское дыхание на мужском затылке, – вздохнул Марсель.

«Марсель любит не искусство в себе, а себя в искусстве», – ужаснулась Женя, вспоминая слова Роберта в галерее.

Но, несмотря на это, Марсель обладал неоспоримым талантом и чувством стиля, поэтому Женя даже мысленно не смогла пристыдить его за нарциссизм. Наоборот, ей захотелось пожалеть Марселя, ведь постоянно восхищаться своими работами невозможно. Бывают неудачные эскизы и бездушные картины.

Женя боялась, что, столкнувшись с трудностями, Марсель мог сойти с ума… уже не от красоты своих картин. Не справиться с провалом. Тот мог стать для него смертельным ядом. Ведь нет ничего страшнее, чем осознать несовершенство собственных работ, которые когда-то казались идеальными по сюжету и композиции.

«Нет в мире художника, у которого все картины удачные. Даже у Ван Гога есть несколько провальных работ. Но, если Винсент не исключал возможности, что у него получается не все, Марсель видит себя абсолютным гением. Он слишком рано возомнил себя Богом!»

Женя так ярко представила будущую жизнь друга, что ей стало нестерпимо грустно смотреть на его работы. Она была уверена, что его талант скоро будет достоянием общества; что его карманы будут переполнены деньгами, а желудок – изысканной едой. Она представляла Марселя в обществе страстных, напористых женщин, миловидных и загадочных мужчин. Но она не могла представить его будущие картины. Женя не хотела об этом думать, и все же ей казалось, что с приходом общественного признания друг мог убить в себе нечто, что еще не появилось на свет.

В то же время она страстно завидовала свободному нраву Марселя. Тот был сильнее нее. Пока Женя стеснялась, Абдулов демонстрировал свои картины с высоко поднятой головой. Пока Женя прозябала в неизвестности, Марсель набирал свою аудиторию и прокладывал дорогу в будущее. Но Женя любила все искусство, а Марсель лишь его малую часть – ту, которая отвечала его требованиям и желаниям. Они были полной противоположностью друг друга. И когда Женя поняла это, она незаметно ухмыльнулась, вспомнив отношения мамы и папы – они были вдали друг от друга, находясь в одной комнате. Точно так же, как сейчас Женя и Марсель.

«Как хорошо, что ты не тот, кем был в детстве, – подумала она, глядя на Марселя, – иначе бы я снова влюбилась».

Но не Марсель изменился. Становилась другой сама Женя. С каждой пройденной минутой в ней отмирало то, что раньше казалось вечным. Поступок сестры отрезвил, и Женя начала искать путь к истинной себе. Поэтому и мальчик, который восхищался собственным талантом больше, чем искусством, теперь не казался ей таким уж симпатичным, как раньше. Он рождал в ее сердце сочувствие, но никак не любовь.

– Я надеюсь, ты не собираешься рисовать меня в стиле ню? – наконец нарушила молчание Женя. – И дадаизм я тоже не особо принимаю. Точнее, он мне нравится, и ты круто передаешь детали, создаешь коллажи из непонятно чего, но я не вижу себя в таком стиле.

– Зря, мне кажется, дадаизм тебе очень подойдет. Или сюрреализм.

– Я не понимаю их.

– Зря, – опять повторил Марсель и, скрестив руки на груди, облокотился на подоконник. Женя не раз видела его в точно такой же позе в художественной школе. Именно так ему лучше всего удавалось придумывать сюжеты картин. – Дадаизм – великое течение. Ты ведь знала, что он появился в самое сложное для мира время? Первая мировая война, безумие, существование, а не жизнь. Художники не могли справиться с переполнявшими их душу чувствами, и в итоге появилось направление дада. Бессмыслица, ничто. А вскоре оно переросло в сюрреализм. Разве тебя не восхищают работы сюрреалистов? Но, в отличие от дадаизма, в сюрреализме между «строк» можно найти огромный смысл. И все же… Первое течение трогает меня больше. Я устал искать смысл. Потому что искать смыслы в наше время – бессмысленно, как бы нелепо это ни звучало. Удивительно… сейчас ведь снова возрождается дадаизм… он вроде умер, забылся, а нет… существует… это потому, что мы снова утопаем в безумии? – Марсель говорил так, будто общался не с Женей, а с самим собой. Он смаковал слова, наслаждаясь их звучанием и смыслом. – Сюрреалисты – великие творцы! Не все смогут придумать то, что рисовали они. Казалось бы, в их работах отсутствует логика, но нет! В сюрреалистичных картинах гораздо больше подводных камней, чем кажется. Взять хотя бы того же самого Дали. Да он же рисовал саму жизнь! Прятал в искусстве смыслы!

Пока Абдулов говорил, Женя вспомнила картину Скарабея. Ее прошиб холодный пот, когда она поняла, что и ученик Киры, и Арсений могли быть правы в отношении Калверта Телфорда. А что, если он и правда был не совсем обычным художником? Безумный сюрреалист. И кто знает, на что теперь способна его картина. Что она скрывает в себе. Или что в ней заточили.

– Слушай, – Женя внезапно прервала Марселя. – Ты что-нибудь знаешь про художника-сюрреалиста Калверта Телфорда? Он рисовал под псевдонимом Скарабей.

– Знаю. – Было видно, что Абдулов опешил от неожиданного вопроса. – Это был гениальный творец. А почему ты спрашиваешь?

– Просто интересно.

Марсель прищурился: он явно не поверил Жене.

– Калверт – художник с нелегкой судьбой. Он активно работал в двадцатых годах прошлого века. Прославился, изображая сложные вещи, еще мальчишкой; был самоучкой. – Марсель нахмурился. – Когда Калверт начал писать, ему едва исполнилось восемь. На дворе стоял послевоенный девятнадцатый год. Людей охватывал ужас. И этот ужас просочился в ум мальчика, поглотил его. С каждым годом картины Калверта становились все страшнее и страшнее, а вскоре превратились в ад. Тогда-то он и стал Скарабеем.

Он первый сюрреалист в мире. Знаешь почему? Его ранние работы в этом жанре датировались девятнадцатым и двадцатым годами. А Манифест сюрреалистов[20]