Картина смерти - Татьяна Юрьевна Ван

Ее не удивило состояние друга, ведь где-то глубоко внутри она разделяла его точку зрения, понимала и принимала довольно экспрессивную реакцию тела на мысли. Женя верила, что искусство способно как спасти человека, так и погубить его.

– И все же странно, что про такого художника забыли, – сказала Женя, когда Марсель вернулся в комнату.

– Почему забыли? – нахмурился юноша. – О нем не забыли.

– Критики – да, а простые люди ничего не знают о таком художнике, часто слышат его имя впервые.

– На Западе не совсем так. Его помнят даже прохожие. Просто до России известность Скарабея не добралась, – вздохнул Марсель. – Знаешь писателя Ричарда Марша?

Женя покачала головой.

– Впервые слышу.

– А ты вообще как, читаешь?

– Да.

– Любишь английскую литературу?

– Ну да. Люблю. При чем тут это? Мы говорим о картинах.

– Ричард Марш – самый популярный английский писатель конца девятнадцатого – начала двадцатого века. Самый продаваемый и самый работоспособный – написал около 80 романов. Работал в одно время с Бремом Стокером и был намного известнее него. Стокер даже рядом не стоял с Маршем. Однако сейчас все наоборот – про Марша почти все забыли в отличие от Стокера. Даже в Англии. Я уже не говорю о России – тут опубликовали один его роман «Жук» и… нет даже страницы в Википедии. Представляешь? Самый популярный и многогранный писатель. Никто про него не знает! А я читал его роман – поистине великолепная вещь.

Марсель говорил очень быстро и эмоционально. Его обычно спокойное и бледное лицо покраснело, на шее пульсировала вздувшаяся вена.

– Так что вот – со Скарабеем такая же история. Забывают даже самых популярных! Забывают гениев. Забывают тех, кто ни в коем случае не должен быть забыт. И вина тут отнюдь не людей искусства, а тех, кто их окружает. Про Франца Кафку тоже бы никто не знал, не опубликуй друг его романы и не заговори о нем. Существует много разных нюансов. И в такие моменты я злюсь! Очень сильно злюсь! Зачем я вообще пишу? Для чего? Умру, а все про меня забудут, никому не будет дела до моих работ. И когда я думаю об этом, мне сразу кажется, что я недостойный и картины мои – полный хлам. – Абдулов присел на край кровати и сжал кулаки. – Порой я не могу контролировать эмоции. Они буквально сжирают меня изнутри. Все клокочет, звенит, грудь пылает. Однажды в приступе гнева я в клочья разорвал картину, которой до этого восхищался. Просто на долю секунды она показалась мне безобразной, и я ее уничтожил. А потом понял, что натворил, и месяц не выходил из комнаты, не мог найти в себе силы смотреть на этот бренный мир. Лежал и даже не поворачивался к холстам и кистям. Это было около двух лет назад. А когда более или менее пришел в себя, рассказал об этом Арсению. Он посоветовал обратиться к психотерапевту, я отказался. И отказываюсь до сих пор. Но… творчество убивает меня, Женя. Медленно, капля за каплей. И когда я думаю, что мои страдания напрасны, что меня забудут через день после того, как закопают в могилу… Это вызывает новые приступы гнева. Приступы бессилия. Если уж забыли Калверта Телфорда, забыли Ричарда Марша, а я… я всего лишь Марсель Абдулов… кусок говна, а не талант.

– Не говори так, ты талантливый! И с детства был чересчур требовательным к себе. Думаю, сейчас просто пора направить себя в нужное русло, начать искать внутренний баланс, – спокойно сказала Женя, не отводя взгляд от друга детства.

Она прекрасно помнила, с какой ненавистью он отшвыривал от себя неудачные работы и с каким болезненным восторгом смотрел на те, что получались даже лучше, чем он ожидал. Чрезмерная эмоциональность была ему присуща всегда, как и умение правильно держать кисти. Видимо, семя самолюбования поселилось в его сердце уже тогда – в начале его жизненного пути. А сейчас все только усугубилось. Приобрело разрушительные масштабы.

Марсель кивнул.

– В детстве приступы были редкостью. А сейчас они случаются примерно раз в неделю. Чем больше я рисую, тем хуже мне становится. Неидеальные картины возмущают меня до такой степени, что я готов спалить их к чертовой матери вместе с домом, в котором они находятся. Но есть и идеальные – те, что успокаивают меня; помогают найти душевное равновесие. К счастью, в комнате, где развешано сто моих работ, лишь одна может опротиветь. Думаю, это успех.

Марсель самодовольно улыбнулся и поднялся с кровати с такой легкостью, будто не он несколько секунд назад говорил о том, что собственные картины медленно отравляют его.

Он подошел к мольберту, снял с него холст с изображением Кристины и заменил его чистым полотном. Затем поставил стул посреди комнаты и указал на него Жене:

– Садись.

Атмосфера в комнате изменилась до неузнаваемости. Женя и Марсель вели себя так, будто и не обсуждали Скарабея, его картины и то искусство, о котором в культурных кругах не принято говорить вслух.

«Искусство способно убить человека подобно умелому киллеру».

Женя послушно села на стул, хотя внутри все клокотало от невысказанных слов. Ей хотелось продолжить говорить, хотелось превратить монолог Марселя в диалог, но она не находила правильных и корректных слов. Как и любой художник, она мечтала стать известной, хотела зарабатывать хорошие деньги на картинах. Но теперь на реальных примерах поняла – общественное признание так же недолговечно, как цветение сакуры.

Женя поморщилась. Мокрая и холодная ткань джинсов плотно прилегала к телу. Из-за эмоционального разговора она и вовсе забыла, в каком виде пришла в гости.

– Не хочешь снять брюки? – серьезно спросил Марсель.

Пока Женя утопала в мыслях, он, видимо, наблюдал за ней, думая, какую же сюжетную композицию применить.

– Нет, – спокойно ответила Женя. – Я же сказала, что не буду позировать голой.

– Я не об этом, – Марсель подошел к шкафу и начал копошиться в вещах. – Надень мои вещи. Я кое-что придумал: и тебе будет сухо, и мне красиво. Вот это отлично подойдет.

Он протянул черные брюки свободного кроя и белую рубашку, пахнущую стиральным порошком. Женя неуверенно поднялась со своего места, взяла одежду.

– Признаюсь, меня сводит с ума твоя новая прическа. Я как увидел ее, так больше не могу думать ни о чем другом. – Марсель с восхищением коснулся волос Жени. – Она идеально будет сочетаться с этими вещами. Ну-ка, давай, не медли, переодевайся. Настало время экспериментов.

В предвкушении работы Марсель отвернулся к окну, чтобы не стеснять Женю. Пока та переодевалась, Марсель разглядывал на улице прохожих затуманенным взглядом. Перед его глазами вдруг вспыхнула картина – она была такой яркой, будто он уже нарисовал ее: Женя в мужской одежде расслабленно сидит. Ее ноги раздвинуты,