Картина смерти - Татьяна Юрьевна Ван

мазню за баснословную сумму! Представляешь? Я никогда не пойму такое творчество. Да, в будущем, возможно, несколько разноцветных точек на ядерно-синем холсте будут стоить миллиарды, но сейчас это никому не продать. Только сумасшедшим. Я сказал ему об этом, а он никак не унимался. Говорил, что за этим – будущее. Ты знаешь, Арсений, я за современное искусство, но не за такое. Куда мы катимся?!

Дверь скрипнула.

– Здравствуйте. – Женя подошла поближе, смущенно улыбаясь.

– Вот и моя подруга, сестра Киры – Женя Кац, – сказал Арсений. – А это тот самый Роберт Маратович, о котором я тебе говорил.

– Приятно познакомиться.

– Взаимно.

Мужчина кивнул и принялся рассматривать новую знакомую с головы до ног.

– В детстве мы втроем ходили в художественную школу: я, Женя и Марсель. Там и познакомились.

– Дружба детства самая крепкая, – заметил Роберт. – Всегда есть что вспомнить.

– Точно.

Арсений широко улыбнулся, а Женя лишь слегка приподняла уголки губ. Ему показалось, что она смутилась, когда он назвал ее подругой. Неужели поторопился и стоило сказать «знакомая»?..

– Как дела у Марселя? – спросила Женя.

Арсений пристально посмотрел на нее и ухмыльнулся. Он вспомнил, как много лет назад ревновал Женю к Марселю и как сильно хотел, чтобы ее небесные глаза смотрели с влюбленностью не на друга, а на него. Но те чувства остались в прошлом. Теперь в его сердце была другая – и не просто девушка, а новоиспеченная невеста. Называя ее так, Арсений до сих пор удивлялся – почему она согласилась выйти за него?

– Живет, лоботрясничает, – засмеялся Роберт. – Такие, как Марсель, никогда не найдут себе применения в жизни. С этим нужно просто смириться.

– Но он ведь рисует.

– Рисует. И очень хорошо. Но смотрит на творчество больным взглядом, поэтому я не знаю, преуспеет ли он на этом поприще или сгорит дотла. Даже мне, человеку с большим опытом в продаже картин, сложно сказать, выйдет из него толковый художник или нет.

– А что с ним не так? – не поняла Женя.

– Он восхищается собой. Еще великий Станиславский говорил: «Любите искусство в себе, а не себя в искусстве». Так вот племянник делает все наоборот. Себя он ставит выше творчества. А это – прямой путь в бездну. При этом он талантлив, рисует великолепно. Но… растрачивает себя зазря.

– Он еще может измениться, – заметил Арсений между делом.

– Такие, как он, меняются только под дулом пистолета, – цокнул языком Роберт. – Ну ладно, дети, мне пора работать. Рад был с вами познакомиться, Евгения. Надеюсь, до скорой встречи. Арсений, если что, я у себя.

– Лучше просто Женя, – поправил Роберта Арсений. – Она не любит, когда ее называют полным именем.

– Хорошо, – улыбнулся мужчина, переводя лукавый взгляд с Арсения на Женю, отчего ее щеки тут же опалило смущением.

– Ты помнишь? – спросила она, когда Роберт ушел.

Арсений вышел из-за стойки администратора.

– Как такое можно забыть? Раньше ты буквально лишалась рассудка, когда тебя называли полным именем. Сразу начинала бледнеть. А мне тут обмороки не нужны. – Арсений засмеялся и по-дружески толкнул Женю в бок.

– Ты прав, – подхватила она. – Кстати, Роберт Маратович интересный мужчина.

– Согласен. Он очень молод душой, хотя скоро ему исполнится пятьдесят восемь лет.

– У него есть дети?

– Его ребенок – галерея. Он всю жизнь посвятил искусству, поэтому ревностно относится ко всему, что касается картин, театров, книг. Роберт боготворит картины Марселя, но не может простить племяннику халатное отношение к творчеству.

– Я заметила, – вздохнула Женя.

После ее слов воцарилась неловкая тишина.

– Наверное, я пойду, – наконец сказала Женя через несколько минут молчания. – Если что-то узнаешь про Скарабея, пиши.

– Хорошо. – Арсений с нежностью во взгляде посмотрел на нее. – Я был очень рад тебя видеть.

– Я тоже, – улыбнулась Женя и, помахав на прощание, направилась к выходу.

Как только за девушкой закрылась дверь, Арсений подошел к окну и принялся ждать ее появления на улице. Он стоял, скрестив руки на груди.

Наконец Женя вышла из парадной.

Пока она не скрылась из виду, Арсений смотрел ей вслед и вспоминал свой последний день в Камске. Вместо того чтобы попрощаться с единственным приятелем из класса, он несколько часов простоял под зашторенными окнами комнаты Жени, свято веря, что подруга сжалится над ним, выйдет и скажет хотя бы «до свидания». Про прощальные объятия он и не думал. Но Женя даже не приоткрыла шторы, чтобы взглянуть на друга перед многолетней разлукой.

Арсений стоял у окна, плотно сомкнув губы.

«Ты могла бы сегодня просто сказать: „Прости“. И я, не задумываясь, простил бы. – Арсений сел за стол. – В тот день, когда я пришел к тебе с письмом о поступлении, я трясся от волнения и радости, как осиновый лист. Мне нужна была поддержка. Поддержка близкого человека. А ты нарочно плюнула в мою душу, а потом не попросила прощения. Я знал, что тебе будет тяжело, и готов был помочь справиться с разлукой… А сейчас ты решила, что лучше игнорировать случившееся, чем извиняться. Это некрасивый поступок, Евгения, очень некрасивый».

Арсений вздохнул и попытался расслабиться.

– Пора работать, – пробубнил себе под нос.

Он планировал обсудить с Робертом завтрашние деловые встречи, а потом все-таки посвятить несколько часов поиску информации о Скарабее. Арсений заинтересовался полной биографией художника: очень уж тот был необычным. Вместе с тем Арсений был уверен, что картина «Дьявольские глаза» никак не может влиять на людей. По крайней мере, не так сильно, как считала Женя.

6

«Не только ты прислушиваешься к городу, но и город прислушивается к тебе. Он глядит в глаза, оценивает, отбирает одни возможности и дает другие. Если ты понравишься городу, он одарит всем, чем пожелаешь: работой, новыми друзьями, вдохновением. Если нет, демонстративно отвернется, и ты никогда не почувствуешь себя в нем живой».

Такой вывод сделала Женя, беззаботно ступая по асфальту. Она шла к метро и дышала полной грудью. Ей казалось, будто с плеч сбросили несколько мешков цемента. Даже спина перестала болеть, хотя еще пару дней назад казалось, что в левую лопатку регулярно вонзали раскаленный гвоздь.

И причиной радости стал Арс.

– Он на меня не злится, – себе под нос пробубнила Женя и улыбнулась.

Но не успела в душе поселиться радость, как ее место заняла тревога. Женя так и не извинилась перед другом за колкие слова; не сказала ему, что глубоко сожалеет о своем поведении. Ей просто было неловко об этом говорить.

Минувшие шесть лет сильно изменили Женю – если в детстве она открыто демонстрировала близким людям хотя бы малую часть своих эмоций и привязанностей, то сейчас разучилась делать даже это. Между ее внутренним и внешним мирами стояла стена. Такая же прочная и высокая, как промышленные заборы Камска. Такая же унылая, но в то же время необходимая, как воздух.

Без внутреннего забора Женя была бы уязвимой и всем понятной. А она чувствовала себя защищенной только тогда,