Рыцарь пентаклей - Юрий Витальевич Силоч

Виго хотел ответить, что поторопится, но когда ты представляешь из себя кучу перепуганных летающих зверьков, у каждого из которых есть свой разум и чувства, все силы уходят на поддержание плотности собственного тела, чтобы не пришлось потом целыми неделями искать, под крышей которого из сараев спит твое ухо. Вампир бросил прощальный взгляд на своего напарника и застал момент превращения.

Что ж, это было не так отвратительно, как Виго считал ранее, но все равно приятного в зрелище оказалось мало.

На глазах бандитов (которые в очередной раз остановились и отступили, по-джентельменски уступая дорогу своим товарищам) тело Нильса начало распухать, хрустеть, чавкать и ломаться под немыслимыми углами. Под одеждой здоровяка словно вздувались огромные пузыри.

Волосы на голове несколько раз меняли цвет, ткань трещала по швам и опадала лоскутами на землю (или на то, что считалось таковой на Сточной улице), открывая вид на огромное тело, покрытое шерстью, под которой перекатывались мускулы… Или не мускулы?..

Гнусные рожи замерли, разглядывая то, во что превратился их противник. Противник плюхнулся в грязь, помахал им пухлыми лапами и умильно заурчал.

Над Сточной улицей прозвучало единогласное «О-о-о!». Это была та разновидность мягкого «о-о-о», которую обычно воспроизводят люди, наблюдающие за играющими или спящими котятами.

Вместо груды мышц изумленный Виго увидел жирок и невероятно пушистую шерсть, мягкую и плюшевую даже с виду: серебристую на животе, спине и толстых щечках и черную на лапах, вокруг глаз и на круглых ушках, которые так и тянуло потрепать.

Технически Нильс не обманул: он, разумеется, был медведем. Только травоядным.

Одна из гнусных рож сделала шаг вперед и, протянув руку в сторону панды, позвала:

– Кис-кис!

Остальные прыснули со смеху.

– Это же не кот!

Но несмотря ни на что Нильс поднялся, подошел к гнусной роже и, снова заурчав, неуклюже плюхнулся в грязь, вызвав очередное «о-о-о». В два счета рожи окружили оборотня и принялись, улыбаясь и гыгыкая, его чесать, уделяя особое внимание толстым пушистым щечкам.

Предводитель заорал во всю глотку:

– Вы что вообще делаете?! Вы его бить должны! Это же нечисть!

– Извини, – толстяк с лицом, покрытым россыпью угрей, пожал плечами, – но ты посмотри на него!

Нильс взмахнул лапами и заурчал. Рожи заулыбались шире и принялись вычесывать его с утроенной силой.

– И что?! – возмутился главарь. – Это же он! Тот торгаш! Который продает грязь вашим доверчивым мамам и бабушкам.

– Мою маму в свое время повесили за убийство папы, – ответил кто-то.

– А моя в тюрьме за воровство и бродяжничество. И бабушка вместе с ней.

Предводитель взревел как буйвол:

– Если сейчас же приказ не будет выполнен, никто не получит денег!..

Молчание. Нильса прекратили вычесывать.

Оборотень издал вопросительное: «Ур-р?», но в этот раз на него не обратили внимания.

– Что значит «не заплатят»? – обиженно спросила одна из рож.

– Это что ж, мы зря весь вечер и ночь этих торгашей ловили?

– Да! – злорадно ответил главарь. – Ни золотого. Если вы что-то и получите за неповиновение, так это наказание! Так что вперед!

Взгляды скрестились на Нильсе, который сложил лапы перед мордочкой и состроил самый грустный взгляд на всем белом свете.

– Нет, ну это уже ни в какие ворота, – сказал один из гнусных, и остальные одобрительно загудели.

– Ай! Идиоты! – вскрикнул предводитель, брызгая слюной. Дерганой походкой он подошел к панде и занес над головой медведя дубинку с вбитыми гвоздями. – Смотрите, как надо!..

Гнусные рожи потупили глаза и отвернулись, чтобы не видеть печального взгляда пушистого мишки, а предводитель хорошенько размахнулся и… с воплями поднялся в воздух, облепленный стаей летучих мышей.

Над Сточной улицей раздалось шипение – не бессильное шипение вампира-пацифиста, а громкое, оглушительное и зловещее, наводящее ужас на любого жителя северных лесов и скал. Рожи мгновенно сориентировались и разбежались.

Нильс, неожиданно оставшийся в одиночестве, неуклюже перекатился и встал на задние лапы. Он приготовился к худшему и спасения не ждал – и потому был озадачен. Вопли бандита где-то вверху отдалялись и становились все тише. Нильс огляделся, принюхался, с тоской посмотрел в темное небо, громко фыркнул и поковылял вслед за напарником.

– Не надо! Пожалуйста, не надо! Не кусай меня! – далеко разносилось над высокими крышами Брунегена, и Нильс гадал, насколько ужасными будут завтрашние слухи.

Шерсть на лапах и животе панды покрылась слоем липкой вонючей грязи. Во многом из-за этого Нильс не любил обращаться в черте города, но сейчас было не до личной гигиены: медведь упорно бежал (хотя верней будет сказать – «переваливался») вслед за безнадежно удалявшимися воплями. Он пыхтел, урчал, шумно сопел, но никак не мог двигаться быстрее Виго. Нильс уже проклял все на свете и чувствовал, как к нему в виде предательской слабости конечностей подкрадывается отчаяние, когда увидел впереди острый шпиль заброшенной башни с часами, стрелки которых остановились на без четверти двенадцати.

В стенах строения зияли проломы (кто-то явно прельстился дармовыми строительными материалами, и по цвету кирпичных «заплаток» на стенах близлежащих домов можно было понять кто), крыша лишилась большинства черепицы, а в гнездах на стрелках вылупилось и выросло не одно поколение голубей, но башня все еще стояла. По крайней мере, пока.

Нильс заметил, как кричащий вихрь скрылся в одном из широких окон, и поспешил туда изо всех своих немногих пандовых сил.

Забраться в башню оказалось не так уж просто: вход был завален грудой битого камня. Нильс несколько раз пытался ее штурмовать, но неизменно скатывался и смешно плюхался у подножия. Какое-то время он просидел раздумывая, стоит ли боль, сопровождающая перерождение обратно в человека, выигрыша в подвижности – и со вздохом понял, что все-таки стоит.

Панда заурчал, но на этот раз от боли – громко и с визгливыми нотками – и, завалившись на бок, принялся кататься по ступенькам, выгибаясь от невыносимых мучений.

Шерсть отслаивалась вместе с кожей, оставался лишь самый нижний ее слой – практически оголенное мясо. На тело моментально налип песок – и, словно боли было недостаточно, к ощущениям от превращения прибавилось непередаваемое чувство, будто тело Нильса обрабатывали крупнозернистой наждачной бумагой.

Рычание и крики до сорванного голоса.

Когти, скребущие камень, отламывались, и на их месте вырастали обычные человеческие ногти, которые, в свою очередь, тоже скребли камень и ломались…

Превращение заняло немного времени, и вскоре на камнях в позе эмбриона лежал человек.

Всхлипывая, Нильс поднялся и, пошатываясь, принялся взбираться по груде обломков, заваливших вход. Камни были острыми, но в сравнении с болью, пережитой при превращении, уколы и порезы