Кровь Десяти - Рия Райд

моим отлетом из Диких лесов и Дора, провожая на корабль. Обе они, как оказалось, работали на Нозерфилда. Был ли здесь подтекст? Означало ли это, что те, кто ждал меня здесь, также ему верны? Или это всего лишь проявление радушия?

– Как вас зовут? – спросила я.

– Мое полное имя Максимилиан Родерик Ли Ганви, – еще более смущенно отозвался юноша. – Но это слишком сложно, и все зовут меня просто Макс. Макс Ганви.

– Очень приятно, Макс Ганви, – улыбнулась я.

– Gulie fer si, lik Pontehen[34]. – Он обернулся, и его взгляд быстро скользнул по моему лицу. – Вы не говорите на древнеарианском, – догадался он.

– Не знаю ни слова.

– Это не страшно, вы быстро освоитесь, это у вас в крови, – спокойно сказал Макс, будто знал это наверняка. – Элиас Понтешен почти всегда говорил только на древнеарианском, он даже писал на нем стихи. Ариана-Корнелия любила дренеарианскую поэзию. С ней и юной мисс Понтешен они даже проводили поэтические вечера для узкого круга – только для своих, приглашали на них друзей.

– Анной? – уточнила я. – Откуда тебе это известно?

– Как я и сказал, моя семья служила Понтешен много лет, миледи. Это тоже у нас в крови.

– Значит, ваши родные знали Анну и ее семью очень близко.

– Верно, миледи, – улыбнулся Макс. – Моя прабабушка была фрейлиной Анны. В резиденции мы все постарались оставить и поддерживали так, как было при Элиасе и его семье, – он слегка кивнул головой в сторону главного входа, откуда изнутри уже тянулась полоска света, – будто они все еще с нами. Когда резиденция, как и все земли Понтешен, временно отошла к Конгрессу, многие стали стекаться сюда, чтобы посмотреть на рейхисов. Мы были против туристов в резиденции, но Конгресс связал нам руки. И все же нам удалось отстоять центральный сектор – личные покои Элиаса и его семьи. Туда мы много лет никого не пускали.

Я слышала шум воды, когда Макс вывел меня к главному зданию резиденции с позолоченным куполом-крышей, и поняла, что он исходит от водопада, опоясывающего стены по окружности. Передвижение между центральным сектором, что возвышался на отдельном острове, и остальными шестью происходило с помощью мигрирующих между ними лифтовых капсул. Я откуда-то знала это, хотя в темноте не видела ни один из секторов, кроме центрального.

– Мы не пускали туда даже Конгресс, хотя после войны они вечно совались туда, пытаясь провести свое расследование, – продолжил Макс. – Но моя прабабушка была непреклонна. Не представляю, как бы она радовалась, если бы видела вас сейчас здесь, миледи, – почти с благоговением сказал он. – Это просто невероятно. Если бы она увидела вас, то никогда бы не поверила, что…

– Анна! – окликнул голос позади. – Анна, послушай меня!

Он нахлынул вместе с волной холодного страха. Я перестала слышать, что говорит Макс, замерев и остановившись на полпути. Ноги стали свинцовыми и будто бы приросли к земле. Позади меня никого не было, и мне не нужно было оборачиваться, чтобы знать это наверняка. Я сжала руки, впившись ногтями в подушечки ладоней и нервно кусая губы.

– Ты можешь убегать от меня бесконечно, Анна! Но тебе придется меня выслушать!

Нет, пожалуйста, не сейчас, беззвучно прошептала я. Не снова. Пожалуйста, только не снова.

– Ваша светлость? – обеспокоенно, будто издалека позвал Макс. – Миледи Понтешен, что-то не так?

– Тебе придется меня выслушать! – требовал за спиной голос.

Я обернулась, приказывая себе не замечать, как сильно дрожат колени. Позади стоял молодой Вениамин Нозерфилд, и не пойми откуда взявшийся теплый ветер небрежно трепал его блекло-рыжие, как выцветшее золото, пряди. Он выглядел хуже, чем тогда в Конгрессе, когда касался моей спины. Более усталым, измотанным, беспомощным, будто даже взрослее. Это бросилось мне в глаза даже раньше, чем то, что вокруг вдруг резко рассвело и нависшее высоко над горизонтом солнце слегка припекало голову.

Я будто смотрела на все со стороны. Ноги сами сделали пару шагов ему навстречу, а с губ сорвались слова – не мои, а, очевидно, той, к кому он обращался.

– Я не бегаю от тебя, мне просто нечего тебе сказать.

– Нечего сказать? – побелел Нозерфилд. – Мне есть что тебе сказать. Деванширским есть что тебе сказать. Нагиль, Уильяму, Родерику, Зофье, Самуэлю есть что тебе сказать! Не стоит доверять Константину, Ан. Выслушай их, если не хочешь слушать меня.

– Раньше ты говорил совсем иначе.

– Я был слеп, как и все мы. Ан, он одержим – тобой, своей чертовой силой, властью, которую ты даришь ему этим проклятым браком, – его зубы почти скрипели, когда он выплевывал через них слова.

– Этот брак делает нас несокрушимыми. Он необходим, если мы хотим выстоять против Конгресса.

– Ты не слушаешь меня! – Вениамин схватил меня за локоть, и в его глазах вспыхнуло отчаяние. – Я видел, как он смотрит на тебя во время опытов. С гребаным удовольствием, почти блаженством! Пока я схожу с ума, не зная, как долго все продлится и откроешь ли ты после этого глаза, он упивается твоей болью.

Моя свободная рука цепко схватила его за подбородок и притянула ближе – так, что между нашими лицами осталось не больше пары дюймов.

– Ты обещал мне, что сможешь остановиться, когда это будет необходимо. Помнишь? Мы выше этого, – холодно напомнила я, – Выше слепых привязанностей, выше инстинктов, выше глупой, нелепой ревности. Нас связывают куда более сильные вещи.

– Это не ревность Анна, – с горькой отчужденностью, сказал Вениамин. – Если не веришь мне, спроси у остальных. У Деванширских, у Кастелли, у Фарицкого…

– Ни Деванширские, ни Кастелли, никто из Кальдена не понимает в полной мере, что именно мы делаем и чем все может обернуться, если потерпим провал. Константин понимает. И ты, – я ткнула его пальцем в грудь, – ты тоже всегда понимал! Мы никогда еще не были так близки к тому, о чем раньше и мечтать не могли! Мы можем сделать это, Вениамин! Только вместе. Мы можем спасти Конгресс, Лиделиум от саморазрушения, с силами Десяти мы можем спасти миллиарды, и мы сделаем это, потому что Константин в это верит, я в это верю, она в это верит, потому что ты в это верил когда-то.

– Анна…

– Если нужно, я заставлю тебя поверить снова, ты слышишь? Ты обещал, – прошептала я. – Ты обещал, что будешь со мной до конца!

– Я скорее умру, чем оставлю тебя, Ани, – обреченно отозвался Вениамин. – Но если Константин перейдет черту, если он причинит тебе вред…

– Если он причинит мне вред, я с этим разберусь.

– Миледи Понтешен? – позвал Макс. Я повернулась на его голос, и Вениамин