Период полураспада - Алексей Иванович Гришин

тебя, ни твоего окружения. Зловещее воплощение эха сдавливает каждую клеточку твоего тела и разума и заставляет танцевать под свою музыку. Безумную музыку, которая закручивает тебя в бесконечном танце самой…

— Самой?

— Это не жизнь и не смерть. Это лишь осколки неотвратимой судьбы. Больше, чем судьбы. Больше, чем боги (молодой человек!) … Моё прошлое, настоящее и будущее бешеным потоком отпечатывались в моём сознании, выдавая короткие изуродованные образы. Все ли они были моими образами? Я… Я не мог себя уловить. Водопад был слишком стремителен…

— Где ты остановился? (спасибо, молодой человек!)

Как мило. У синички появился кто-то в стае хищных орлов. Похоже, что тоже синичка. Они умеют объединяться? Поинтересовалась бы лучше синичка, что у дражайшего дядюшки за татушка на шее. Совсем-совсем скоро… Так тянулись недели. Первые недели. Недели опыта. Недели освоения. Недели монет. Без монет нигде нельзя чувствовать себя в безопасности.

Ослик. Хенрик решил навестить своего старого непарнокопытного друга, который так удачно обосновался в предместье города. На ферме. Синичка расправила крылья и стала упитанным соловьём-красношейкой. Соловей уже каждый день летал в эфирное предместье. Иногда соловью казалось, что он видит тени прошлой жизни, принявшие форму его друзей и знакомых. Кто-то даже поддавался на его пение, и соловей получал больше монет, расталкивая всяких слизняков. Расталкивая всех слизняков, соловей и добрался до фермы. Когда соловей отсыпал монет за содержание ослика, все сразу забегали, засуетились. Даже поделились похлёбкой.

— Вот так у меня сложились дела… Обустраиваюсь потихоньку. Матео. Мы с ним видимся иногда. Курьер… Только эта тётка из канцелярии… Как ты думаешь, что дальше-то? Я хотел…

— Ты уже четыре раза задавал мне тупые вопросы. Неужели на пятый раз я тебе отвечу, олух? А? Ты ещё восемь раз спроси. Четыре раза по восемь, баран… Ты меня достал уже!

Ложка упала на землю. Что это было? Да где это видано, чтобы животные говорили… Да ещё и кто — осёл! Дайте голос льву там или медведю. Ещё бы гусю дали голос…

Так тянулись месяцы. Первые месяцы. Первые месяцы фундамента. Месяцы первых секретов. Месяцы первого капитала. Чтобы соловья пускали на небо, необходимо было присвоить ему более высокий ранг. Ранг маленького-маленького орла. Храмовый район… Золотой Храм! Маленький орёл обожжёт свои крылышки, если ещё раз подойдёт слишком близко. Маленький орёл даже не знает, что ответить прохожему на «Benedicat te Dea». Ничего. Надрессируем… Нужно бывать там как можно чаще. Нужно находиться там. Нужно стать частью. Вот и всё! С тобой было приятно бродить и всё такое…

Дверь небольшого магазина открылась со скрипом, и Хенрик зашёл внутрь, ожидая хозяина. Очередной заказ в храмовый район. Самый желанный заказ. Это была лавка всяких древностей Мистера Филлипса — иностранца с севера. Как всегда, дружелюбный Мистер Филлипс вышел в атласном фраке и сразу перешёл к делу, без промедлений собирая всё необходимое. Жилистая рука потянулась за последним предметом… Щелчок. Ещё щелчок. Диск вращается. С каждым поворотом закрывается одна из частей. Время остановилось. Звук поглощён сердцебиением. Лишь слабый узнаваемый звонок колокольчика доносится откуда-то из-за входной двери. Не открывай. Один, два, три, четыре. Есть ли смысл заносить руку над ручкой двери? Порог переступлен. Десяток широких мечей уставлены на него, как хищные звери. Арбалеты выцеливают голову. Кто кого исторг?

Глава 6. Безымянный человек

«Сужение пространства бытия

Низвергнет в капище миров

Раскинутые корни древа.

И линия тех мест очертит свод даров,

Оставленных для Небесных волхвов.

Оттенок тех стремительных корней

Отчасти жаждет уничтожить

Порочный мир теней, где не был

Пленяющих морей услышан отзвук.

Там, где сила рока неизбежного

Наденет на чело достойных

Венец лавра, разгоняя пелену морока».

В казематах, в которые Хенрика кинули как собаку, не было даже крыс. В лабиринте были крысы, здесь даже крыс не было. Сырость была не просто постоянным спутником камер — она была системообразующим столпом этой системы. Его ноги распухли до такой степени, что он с трудом передвигался. Единственным делом, которое удерживало его рассудок на грани разрыва, были стихи. Он неожиданно для себя открыл поэтический дар. Неожиданно для себя? По соседству с неприличными ругательствами и проклятиями он оставлял частичку себя. Выскабливал в стене осколки собственной души…

В один из бесчисленных дней ему стал слышаться звук. Пугающе знакомый звук. Холодные стены камеры отражали звук горящей свечи — ровно такой же, какой он слышал в трактире Оласа. У свечи был свой такт… В эти мгновения он ухом припадал к стене, надеясь услышать хоть толику отзвука прежней жизни. Хенрик хаотично искал то место, где он хоть на секунду мог почувствовать себя… Он много думал о ней.

С момента своего приезда в Лидс Хенрик отказывался видеть очевидные вещи. Пелена «светлого» будущего застелила взор Хенрика, который смог сбежать от Вика Манлия и его псов. Подданные империи Лидс были очень религиозными людьми, в отличие, например, от жителей империи Эльм. Первые встреченные гвардейцы на границе носили на груди обеты истины. Они клялись своей богине не отступать от её длани, всегда следовать истинному пути и в знак покорности писали на свитке собственной кровью клятвы, крепили их на доспехи. Особо рьяные могли наносить постоянные метки иглой и специально освящённой краской на тело. Незаменимым атрибутом освящения также становилась собственная кровь. Как-то раз, когда Хенрик доставлял посылку в храмовом районе, его внимание привлекли гвардейцы в парадных мундирах. Вокруг их шей, словно несколькими оборотами удавки, были выбиты молитвы.

Ещё этот странный, едва узнаваемый дымный шлейф, следовавший за ними по пятам, — будто их только что спасли из ужасающего пожара, пропитавшего каждую клетку тела. Это могло вызвать недоумение и вопросы только у такого неофита, как Хенрик; для местных же ничего исключительного не происходило.

В городах он не видел больших костров, но в деревнях, в сельской местности и просто вдоль больших дорог их было немыслимое количество — костры почти в три человеческих роста. Хенрик думал, что их жгут, спасаясь от заразы или чумки. В пустыне мало жизни для повальной заразы. Но люди жгли эти костры не по этой причине. Они приносили дары и сжигали их в пламени, они стояли и молились на них. Некоторые даже себя истязали. Видимо, плотно ассоциирующееся у Хенрика с Белой лилией зелёное пламя поначалу сбило с толку и не дало связать костры с поклонением богине. А в городе эти образы и вовсе потонули в приливе хлопот новой жизни.

Это были одни