Трансцендентные - Стивен Бакстер

Мы подошли к тени дерева, платана. Я помог Джорджу опуститься на землю, чтобы мы могли немного посидеть, прислонившись к коре. Джордж тяжело дышал, и я с уколом вины осознал, что километр или около того, который мы прошли, был для него долгим путешествием. Обвиняющий взгляд робота не облегчил моих чувств.

Вид был привлекательным, только деревья, несколько низких кустов и трава. Но дальше я увидел нечто похожее на ограждение, ряды прямоугольных панелей, повернутых к солнцу. Это были искусственные деревья. Мы управляли геномами настолько тонко, что больше не утруждали себя выращиванием дерева, его рубкой и измельчением на части; мы просто выращивали панели, которые можно было отламывать, забирать и немедленно использовать. Я читал, что в Швеции построили жилые дома, просто вырастающие из земли, с пристроенными к ним саунами. А в одной китайской лаборатории на деревьях выращивали похожие на пучки листьев целые книги с текстом.

Когда к Джорджу вернулось дыхание, он пропел несколько строк из жалобной песни. — Все листья коричневые/ И небо серое…

— Звучит красиво.

Он пожал плечами. — Все это место полностью преобразилось с тех пор, когда я был ребенком. Видишь все эти деревья? Это платаны. А подлесок — рододендрон и японский кряжистый дуб. — Он указал своей палкой. — Там раньше рос большой старый дуб. Край пятнадцатой лужайки. — Сейчас там не осталось ничего, кроме углубления в земле, слегка затененного. — Подростком я стал приходить сюда, чтобы встретиться с девушкой, которая жила неподалеку. Я подъезжал на велосипеде, прокрадывался внутрь и читал в тени того старого дерева. Иногда подбирал мячи для гольфа, которые пролетали мимо, и продавал их обратно игрокам, но это уже другая история.

— Ну, я вернулся — Господи, мне, должно быть, было за пятьдесят, твой возраст — чтобы уладить кое-какие последние дела после смерти моего отца. Я прогулялся здесь. И это старое дерево умирало. Я всегда думал, что оно будет жить вечно или, по крайней мере, переживет меня. Но на самом деле оно выглядело так, будто кровоточило; из язв на его стволе сочился этот ужасный смолистый сок. Все листья были коричневыми.

— Позже я узнал, что это было. Они назвали это внезапной гибелью дубов. Это был вид грибка, который убивает, перекрывая поступление питательных веществ в ствол. Эти грибы встречаются по всему миру, и там, откуда они родом, они обычно не причиняют большого вреда. Но тогда мы развозили растения и деревья по всей планете и привозили с собой их патогены. Теперь дубы увидишь только в теплицах в Кью Гарденс. — Он махнул рукой на платан над ним. — Вместо этого у нас есть это длинное дерьмо. И вся дикая природа, которую все привыкли получать со старыми вещами, тоже исчезла: дятлы, бабочки и жабы. Мир кажется опустошенным.

Я знал, что он имел в виду. Монокультурная и молчаливая Англия была похожа на заброшенную театральную сцену, все актеры ушли. Большая часть Америки была такой же.

— Но когда я впервые заметил это бедное кровоточащее дерево, все, о чем я мог думать, была та глупая старая песня. Все листья коричневые. Но в Лос-Анджелесе нет теплого солнца, куда можно сбежать, не так ли?

— Думаю, нет.

Джордж прислонился спиной к стволу дерева и вздохнул. — Послушай, Майкл. Мне, старику, неприятно говорить это, но ты должен знать. Я подумывал о том, чтобы записать себя на дереве…

Я слышал об этом. Идея заключалась в том, что вы встроили бы закодированную версию генома Джорджа, скажем, в ДНК платана. Для дерева это не имело бы никакого значения: были способы сделать это, не изменяя длину гена дерева или белка, который он содержит. Но дерево по мере того, как оно росло, становилось своего рода живым мемориалом, и каждая из его триллионов клеток несла в себе генетическое эхо самого Джорджа.

Робот кисло сказал: — Он указал это в своем завещании.

— Никогда не думал, что ты такой сентиментальный, Джордж.

— Сентиментальный? Может быть. У меня нет детей, ты же знаешь.

Это, конечно, был главный аргумент. По всей Европе и Северной Америке уровень рождаемости падал, и все большее число людей сталкивалось с перспективой умереть бездетными. Таким образом, им продавались другие "способы" сохранить свое наследие.

— Думаю, это какая-то глубокая генетическая особенность, — сказал Джордж, его голос немного затих. — Я нисколько не сожалею о том, что у меня нет детей — не ради самих детей, потому что их никогда не существовало, и даже если бы они были, они, вероятно, оказались бы засранцами. Но позади меня стоит очередь из бабушек и дедушек, идущая до самого низколобого Homo erectus. Почему эта длинная очередь должна заканчиваться на мне? Я чувствую ответственность за то, что не должен позволить всему этому просто уйти без борьбы.

Повинуясь импульсу, я дотронулся до его руки; плоть была как бумага, со старческими пятнами, но теплая. — У нас много общих генов, Джордж, — сказал я. — Сколько, четверть? Ты продолжаешь жить благодаря мне. И благодаря Тому. Но если хочешь елку, я позабочусь, чтобы ты ее получил.

— Спасибо, — сказал Джордж.

Робот, стоящий рядом с нами, тихо зажужжал. Мне было интересно, что он думает о нашем разговоре.

— Так или иначе, — осторожно сказал Джордж, — у тебя на уме не только Том и газогидраты, не так ли?

Я сразу понял, что он имел в виду. — Джон тоже звонил тебе, не так ли? Он рассказал тебе о Мораг. Этот мудак.

— У него добрые намерения, — сказал Джордж с некоторым сомнением. — По крайней мере, я так думаю. Для тебя это семья. Они могут поднять тебя и чмокнуть в губы всего одним жестом.

— А как насчет тебя? Ты тоже думаешь, что я сумасшедший? — Робот предостерегающе посмотрел на меня, и я понял, что сорвался. — Извини, — сказал я.

— Конечно, нет, — сказал он. — Я тебе верю. Почему нет? Мир — странное место; я не прожил бы так долго, не поняв этого. И ты всегда казался мне разумным. Тем не менее, у меня есть несколько советов. Сходи к Розе.

— Розе?

— Моей сестре, твоей тете. Послушай, у нее — странное