Чайная «Лунный серп» - Стейси Сивински

Как иронично, что сама Вайолет так и не нашла своего места в лавке. Теперь, как никогда прежде, она, казалось, порхала между комнатами и поручениями, как бабочка, случайно залетевшая в дом. Не помогало и то, что дом не позволял ей прикасаться к чему-либо, кроме деревянной ложки и пары прихваток. Ему осточертело все время ходить за ней и исправлять тот хаос, что она оставляла после себя, и каждый раз, когда она тянулась, чтобы отодвинуть кусок обоев, те тут же отстранялись от нее. Теперь она чувствовала себя еще более бесполезной в магазине, чем когда-либо, неспособная сосредоточиться на гаданиях для их гостий днем и ни на что не годная, когда дело доходило до поиска новых улик после закрытия. Она начинала думать, что Энн, возможно, была права, полагая, что им остается лишь сопротивляться проклятию, уклоняясь от его хватки, но не имея возможности полностью разрушить его.

Вот только сама мысль о том, чтобы запереться в доме, каждый раз вызывала у нее резкую дрожь, пробегавшую по ключицам.

Возможно, именно поэтому она ускользала из лавки, едва Энн и Беатрикс отворачивались, и делала это почти каждый вечер с тех пор, как нашла обручальное кольцо матери и прибежала обратно к цирковому шатру.

Возможно, именно поэтому она сейчас и оказалась в этом фургончике, похожем на калейдоскоп, паря между сном и явью на кровати Эмиля, а ее платье смешалось с хаосом на полу.

Возможно, именно поэтому она теперь задумалась, стоит ли ей возвращаться в «Лунный серп», где все, что имело значение, находилось в беспорядке.

Эта мысль резко выдернула Вайолет из полудремы, и она подскочила в кровати и затрясла головой, будто хотела вытолкнуть из сознания слова, все еще звучащие в ее голове.

Пробужденный внезапным всплеском активности Вайолет, Эмиль медленно открыл глаза и попытался понять, сон ли это, или реальность, или некая их смесь. Когда он убедился, что простыни под ним сотканы из хлопчатобумажных нитей, а не из паутины снов, он повернул голову и увидел, как Вайолет сидит, застыв в нерешительности, с одной рукой, запутавшейся в ее буйных рыжих кудрях, и глаза ее мечутся между кроватью и дверью.

Его должно было застать врасплох то, с какой скоростью она переключилась с текущего момента на размышления о своих тревогах. Впрочем, он пока так и не узнал никаких деталей ее жизни за пределами цирка и подозревал, что Вайолет бежала от чего-то такого, что, похоже, не была готова отпустить.

– Что таится за этими фиалковыми глазами, Дикое пламя? – спросил Эмиль и нежно взял ее за руку, притянув к себе, приглашая ее устроиться у него на груди. Он чувствовал, как бьется ее сердце, подобно колибри, и опасался, что она снова может упорхнуть.

Вайолет была готова придумать какой-нибудь пустой предлог, чтобы держать его на расстоянии, но в те ночи, когда она возвращалась в цирк, она ощущала, как ее решимость постепенно ослабевает. И теперь она наконец была готова рассказать ему о чем-то, что не касалось цирка и шатра.

– Я думаю о своих сестрах, – тихо произнесла Вайолет. Слова прозвучали так мягко, что практически исчезли в вое ветра, что врезался в стены фургончика.

Эмиль моргнул, удивившись, что она ответила на его вопрос, а затем потянулся к ее ладони, чтобы они могли взяться за руки. Он молчал, ожидая, когда она продолжит в комфортном для нее темпе.

– Наши родители умерли насколько лет назад, и сестры – все, что у меня осталось, – пробормотала Вайолет, когда бешеное биение в ее груди начало утихать, подстраиваясь под медленное ровное дыхание Эмиля. – Но кое-что между нами изменилось.

– Что ты имеешь в виду? – уточнил Эмиль. Его свободна рука скользила вверх и вниз по нежной коже ее спины.

– Это трудно объяснить, – отозвалась Вайолет, не зная, как продолжить без упоминания о проклятии. – Но на протяжении всей нашей жизни мы были связаны, работали очень слаженно. Заранее чувствовали каждое движение, каждое желание. Я знала, что мы не одинаковы, но то, что делает нас уникальными, позволяло нам создать идеальное трио, работающее слаженно, как шестеренки в часах. Но теперь, боюсь, мы желаем разного, и нас хотят разлучить.

– Хочет разлучить что? – уточнил Эмиль.

– Я не знаю точно, – честно призналась Вайолет. – Полагаю, нечто более великое, чем мы сами.

– Ты имеешь в виду судьбу? – спросил Эмиль.

– Именно, – ответила Вайолет. – И я боюсь, что нас вынудят идти по тем дорогам, что выбрали не мы. А я хочу иметь выбор.

– А разве это так уж важно? – нахмурился Эмиль.

– О чем ты? – спросила Вайолет, поворачивая голову так, чтобы увидеть его лицо.

– Ну, – протянул Эмиль, – если то, чего ты желаешь, и то, что тебе предназначено, – одно и то же, разве это важно, как все к этому придет?

– Но это не одно и то же, – заявила Вайолет, хотя ее слова прозвучали неубедительно. – По крайней мере, не должно быть таковым.

Они полежали в уютной тишине несколько минут, все больше ощущая, как сливаются воедино в едином ровном ритме дыхания, не погружаясь в собственные мысли.

– Мне кажется, следующий шаг – разобраться, чего именно ты хочешь, – нарушил молчание Эмиль. Его слова прозвучали так напевно, что Вайолет задалась вопросом, не заснул ли он и не начал ли говорить с ней во сне. – Так ты поймешь, судьбу ли тебе стоит бояться в первую очередь.

Вайолет знала: то, чего она хочет, прямо сейчас лежит подле нее. Но как могла она помирить между собой то, что она чувствовала к Эмилю, и свое желание сохранить «Лунный серп» таким, как прежде, не опасаясь, что весь укоренившийся порядок развалится? Попытаться вплести в плотную ткань жизни в магазине кого-то четвертого казалось немыслимым, но такой же выглядела мысль о том, чтобы отказаться от трепета, охватывавшего все ее естество всякий раз, когда их взгляды с Эмилем встречались во время полета под куполом цирка.

Когда она почувствовала, что дыхание Эмиля углубилось, и поняла, что он действительно вновь заснул, Вайолет отбросила эти вопросы и решила позволить себе побыть еще немного Шутом с карты таро. И когда она тоже провалилась в свои сны, она увидела, будто идет по тропе вдоль обрыва, не заботясь ни о том, куда этот путь приведет ее, ни о том, что один неверный шаг может направить ее или к ромашковому полю, или вниз.

Сейчас она была счастлива оставаться в пограничье, которое не принадлежало ни к одному из миров.