Найди меня в сердце ночи, Каноко - Лин Си Ён

– Не видела, не видела! – Нурарихёну явно надоело взбивать матча вручную, и теперь венчик кружился сам по себе, без его помощи. – Люди, как только что-то необычное видят, сразу в сторону бегут, пугаются.

– Если вы обо мне, то мне не страшно.

– Тебе-то? Конечно, не страшно, ты же тоже «зрячая». Другу твоему страшно, вот это да. Не показывает, но боится.

– Люди не любят ни ёкаев, ни «мутировавших», но точно не боятся.

– Не любят – потому что боятся. А «зрячие» стесняются дара. Как будто быть «не таким» – это плохо. Нет-нет. – Он покачал головой, словно наставляя невидимого ученика. – Они просто не понимают. А знаешь что? Да и не надо им понимать! Быть другим – это не наказание, а дар. Выпей еще чаю, и станет легче.

Оглянулась на Хинату – к тому как раз подлетела его чашка. Каноко посмотрела, поднесла чай ко рту и несмело отхлебнула.

За окном шел бесконечный дождь, какой бывает только в Токио в июне. Капли скользили по стеклу, сливаясь в единое серое нечто. Город вдалеке исчез, сменившись единым водяным маревом. Каноко стояла, положив подбородок на подоконник, и наблюдала, как снаружи ветер рвал деревья.

«Не хочу я ни на какую Окинаву!»

От злости в груди тянуло заплакать и закричать одновременно. Чтобы мама, папа и брат столпились вокруг, утешали и уговаривали успокоиться, а потом не выдержали и согласились, что уезжать куда-то – глупость несусветная и смысла в этом никакого.

Вот только семьи в огромном зале с колючим ковром не было. Да и вообще ни единой живой души. Только игольчатый ковер, крашеные стены и станок вдоль одной из них. Каноко выставила вперед правую ногу, наклонилась и сделала колесо. Не резко и с замахом, как маленькие, а медленно и почти лениво.

Вверх ногами зал оставался таким же: пустым и грустным. Тренер велела задержаться после занятия, подождать, когда она вернется со второго этажа, и прогнать упражнение еще раз. Обычно это радовало: как же, Каноко выделили из всех. Но сейчас она лишь морщилась и раз за разом повторяла опостылевшее: «Не хочу».

Сильнее всего было желание есть, хотя и поваляться в безделии с закрытыми глазами Каноко не отказалась бы. Тело ныло: что такого она вчера делала, что все так болит? Вспомнить не получалось. Но с кухни тянулся аромат жареного тофу, и живот торжественно пообещал устроить бунт, если она сейчас же не поднимется и не попросит оставить ей хотя бы кусочек.

Каноко распахнула глаза, посмотрела на большую традиционную комнату, которую сквозь полупрозрачные окна давно залил свет яркого утреннего солнца. Вчера помещение казалось куда более зловещим. Но сейчас глубокие, контрастные тени отступили, а посередине, как раз между ней и Хинатой, возвышался стол, ломившийся от еды. Она пощупала тонкую ткань безликой, будто выданной в онсене, ночной рубашки, посмотрела на собственные вещи, постиранные и поглаженные, и порадовалась, что спала на футоне. Окажись она сейчас на кровати, свалилась бы с нее от таких новостей.

Разум даже вчерашний день отказывался принимать всерьез, а уж при попытке осознать, что чай оказался со снотворным – или это чары домового? – мозг и вовсе выдавал критическую ошибку.

Тем не менее джинсы и кофта с курткой вроде не испарялись в руках, и Каноко спокойно в них переоделась. Даже успела попробовать тофу, когда проснулся Хината. Он пришел в себя быстрее и даже, кажется, не слишком удивился.

– Нас принимают как дорогих гостей.

– Здорово, конечно. – Каноко все еще пребывала в шоке. – Но ведь он даже не намекнул!

– Наверно, понял, что мы вымотались. – Хината пожал плечами. – О чем вы успели вчера поспорить? Здесь записка, кстати.

Каноко подсела ближе, чтобы тоже посмотреть, что им написали. А кодама, до этого выковыривавшая из зерновой булочки семена, залезла прямо на листок. Пробежавшись взглядом по тексту, она страдальчески поморщилась – видимо, не оценила тот факт, что в трех столбцах не было ни единого кандзи, одна сплошная катакана[51].

Где-то в глубине души Каноко была с ней согласна. «Кто вообще так пишет? Ладно бы хирагана[52] еще…» Но отхлебнула чай – горячий, свежий! – и тут же смирилась со всеми странностями. «Пусть хоть английскими буквами пишет, после суток в контейнере – все что угодно».

– Надо собираться, а то опоздаем. – Хината еще раз перечитал короткий текст и поднялся на ноги, чтобы забрать свою одежду.

– Ты хочешь ехать?

– Конечно. Сегодня уже понедельник. У меня занятия, и родителей надо успокоить. Я ведь прав, он так хочет сказать, что до Киото нас довезут? Там пойдем в полицию и все расскажем. Номер грузовика, в котором нас увезли, я запомнил. Позвоним родителям из участка, успокоим.

Каноко хотела было подняться вслед за Хинатой, но тут же опустилась обратно на татами. Она колебалась. С одной стороны, действительно надо было ехать. Логика подсказывала, что оставаться в этом странном доме опасно, родители наверняка безумно волнуются, а нурарихён совсем не зря организовал для них возможность вернуться домой.

С другой стороны, уйти сейчас означало покончить со всей этой историей. И речь не только о Казуо, который, как передавали по радио, тоже исчез, но и обо всех необычных изобретениях, соединяющих технологии и способности ёкаев, «супермутантах», таинственном поместье посреди леса, в котором духов оказалось никак не меньше, чем людей.

Каноко с детства казалось, что она этому миру не слишком подходит. Дети ведь не осознавали, что вокруг ёкаев столько же, сколько обычных котов и собак. Да и сначала, еще до изобретения пленки, на которой ёкаи были видны, все вообще думали, что это новая психическая болезнь. Даже лечить «мутировавших» детей пытались. Потому так комфортно было в обществе спортсменов – там из обычных людей оказалась лишь Сакура.

Неожиданное осознание свалилось откуда-то сверху и заставило Каноко замереть. «Нурарихён вчера говорил: „Люди боятся ёкаев“. – Она хмыкнула. – Не боятся, конечно. Им просто комфортнее со своими. И ёкаям комфортнее со своими. А „мутировавшие“ – будто где-то между».

Сложная загадка, терзавшая где-то изнутри, будто распалась на куски, став элементарной. Конечно, все люди разные. Но ей, Каноко, было гораздо комфортнее в кругу других «мутировавших». Отсюда и теплые воспоминания об Окинаве, и желание залезть в, казалось бы, не касающиеся ее дела Казуо.

Хината был прав, хорошее и плохое