Найди меня в сердце ночи, Каноко - Лин Си Ён

Кодама под одеждой завозилась, встрепенулась, с ужасом разглядывая деловито сновавших тут и там представительниц ее вида. Каноко успокоила ее жестом, кивнула Хинате, давая понять, что надо следовать за ней. Похихикала про себя, как, наверно, странно все это выглядело с его точки зрения: сначала нечто невидимое разрушило прекрасный сад, затем нечто невидимое быстренько его подлатало. Подняла растроенного почти до слез тётин-обакэ, которому подклеили раззявленный рот, и повесила обратно на крюк.

Оглянулась на притаившегося в кустах нуэ.

И наконец шагнула вслед за нурарихёном[48], в темную комнатку традиционного дома.

Глава 13,

в которой кодама идет в народ

Чайная комната утопала в полумраке, тени переплетались и наверняка пугали бы, но Каноко слишком устала и на такие мелочи уже не обращала внимания. Татами под ногами пружинили, отдавая тепло, а стены, обтянутые бумагой васи, скрывали внешние звуки. Казалось, что комната вырвалась из плена остального дома и теперь парит в космосе, где-то неподалеку от чайника Рассела.

В углу стояли изящные андоны – традиционные светильники из бамбука и тончайшей бумаги. На низком столике перед очагом лежали чайные принадлежности: керамические чаши с блестящей глазурью, чайная щетка в виде венчика из тонких прутиков, фарфоровая емкость для матча, – ожившая картинка из школьного учебника истории или обстановка дорогого ресторана в Минато или Гинзе.

Каноко осторожно опустилась на колени. Вот когда пожалеешь, что последнее кимоно покупали в пять лет, чтобы сфотографироваться на Сити-го-сан[49]. Кодама занырнула в карман вместе с листочком на макушке и выдавала свое присутствие, лишь когда начинала ворочаться, устраиваясь поудобнее.

Нурарихён аккуратно перемешивал угли в очаге. В неярком свете масляной свечи можно было разглядеть его великолепное кимоно с замысловатыми узорами – черные и золотистые линии переплетались, создавая изображения драконов и облаков. Рукава шуршали о татами, когда он двигался, а пояс украшали талисманы и амулеты, и Каноко не могла припомнить названия и половины из них.

Хината ёкаев не видел и беседовать с ними не мог. Каноко плакать хотелось от того, что человек, который изучал ёкаев в университете, мог часами рассказывать о происхождении того или иного духа, о традициях и обрядах, связанных с ними, сидел сейчас рядом, но ничем не мог ей помочь. Суровая реальность кольнула сердце: она ведь даже не задумывалась, насколько это обидно. Будто все труды Хинаты разом признали бесполезными.

Она бросила на него быстрый взгляд. Он внимательно наблюдал за церемонией. Каноко успела шепнуть Хинате, кто именно позвал их в дом, и теперь его глаза сияли интересом, но расслабленным он не выглядел, скорее уж наоборот. Напряжен и сосредоточен. Или… напуган?

Кодама слегка шевельнулась, и у Каноко кольнуло сердце. Нет уж, спасибо. Знания ей подавай, легенды. Хинату уже поймали и притащили сюда. Напугали родителей, привлекли полицию. Это она «мутировавшая», странная, не такая. Она видит ёкаев и может с ними общаться. Вмешивать во все эти разборки кого-то вроде Хинаты – только лишний раз подвергать его совершенно ненужной опасности. Она справится со всем сама.

От бестолковой решимости она нелепо кивнула в такт своим мыслям. Нурарихён заметил, улыбнулся и вновь завел бесконечный скрипучий речитатив:

– Эх, молодежь, молодежь! Все сами да сами норовите сделать, никого не слушаете! Думаете, весь мир на своих плечах унести можно? Замыкаетесь в себе. Друзей оберегаете? А может, не верите? Ни им не доверяете, ни себе. А потом проблемы растут, как бамбук после дождя!

Каноко отвела взгляд. Нет, она предполагала, что играть с этим дедушкой в сёги[50] – затея заведомо проигрышная. Но прямого чтения мыслей как-то не ожидала. Нурарихён взял в руки чайную щетку, и мягкие прутья слегка заскрипели, погружаясь в теплую воду. В воздухе распространился нежный аромат зеленого чая, и Каноко почувствовала, как тело на мгновение расслабилось.

Все остальное: пламя, нуэ, ужасы безумной поездки – ненадолго отступило. Существовал лишь этот момент: чай, тепло и один из могущественнейших ёкаев.

«Я очень устала и хочу спать, – вывод оказался логичным и неутешительным. Каноко опустила взгляд на зеленоватую жидкость перед собой. Пар поднимался тонкими завитками, растворяясь в воздухе. – А еще хочу портал в прошлое». Воображение услужливо подкинуло сонную дурноту бесконечных уроков и боль, разрывающую мышцы на тренировке. Злость на соседок по общежитию, опять съевших последнее моти с зеленым чаем, которое ты припасла на десерт, и удушающую жару Окинавы.

«Всегда есть плюсы и минусы», – воображаемый Хината, одетый и обритый, будто буддистский монах, медитировал под ледяным водопадом и выглядел при этом бессовестно спокойным.

Но Каноко, наоборот, резко выдохнула и решила, что тянуть и жалеть себя дальше совершенно бесполезно. Вот разберется со всем – и тогда выспится вволю.

– Благодарю за приглашение, нурарихён-сан. Мы с моим другом рады поучаствовать в чайной церемонии.

Нурарихён прищурился, глядя на нее с едва заметной улыбкой.

– Ага, спасибо говорите, – пробормотал он, отводя взгляд к очагу. – Уже что-то.

Каноко открыла рот, собираясь поблагодарить ёкая еще и за спасение от нуэ и тем самым продлить эту пародию на светскую беседу еще хотя бы на пару реплик. Но тот продолжил сразу, без всякого перехода:

– Не сердись на Кицунэ.

– Не сержусь!

Каноко только руки вверх осталось поднять, доказывая невиновность.

– Врешь мне! Не ври и не сердись, вот! В их семье «зрячих» всегда много рождалось, а главной ветви дети и перекидываться могли. Все могли, а она нет. Вот и мучается, и других мучает.

«„Зрячих“?» – Каноко прищурилась. Чай пошел на пользу, голова перестала раскалываться, но соображала по-прежнему медленно.

– «Мутировавших», если по-вашему.

«Можно было догадаться». Каноко отхлебнула еще глоток. Что-то не сходилось, и приходилось рассуждать медленно, раскладывая мысли по полочкам. В их семье – надо полагать, в семье Фудзивара? – рождалось много «зрячих». То есть «мутировавших». «Это уже известная информация», – она кивнула в такт своим мыслям. В главной ветви обычно еще умеют перекидываться. Перекидываться – превращаться в ёкаев, если она правильно поняла. А Кицунэ не умеет, с чем и связаны ее проблемы. Бред!

Даже не умей нурарихён читать мысли, догадался бы по выражению лица, что Каноко ему не поверила.

– Не умеет. – Он помотал головой, подтверждая, что не оговорился.

– Но я видела!

Окрик получился почти детским, и иллюзия важных переговоров, и без того дышавшая на ладан, рассыпалась мелкими осколками.

– Не видела.

– Видела, она становится огромной лисицей.

Каноко