Найди меня в сердце ночи, Каноко - Лин Си Ён

Горделивая гримаса на обезьяньей физиономии потускнела, а черные глаза-бусинки злобно сузились.

– Давай, давай, еще чуть-чуть! – подбадривала Каноко, адреналин растекался по телу, отгоняя страх.

Нуэ рявкнул, попытался ударить обидчика лапой, но тётин-обакэ ловко увернулся, покачнувшись на древке. Его бумажное лицо сморщилось в самодовольной усмешке, и он вновь высунул язык. Тот горел, язычки пламени плясали, а воздух наполнялся мелкими искрами.

Разъяренный нуэ собрал остатки достоинства, поднялся на лапы и двинулся вперед, прямо на них. Изящная лапа метнулась с недоступной для жалких людишек грацией, и одним движением, быстрым и точным, как у опытного бойца, переломила грабли надвое. Дерево жалобно хрустнуло.

Каноко успела лишь дернуть оставшейся в ладонях рукояткой, подбросить фонарь и швырнуть его нуэ прямо в морду. Чудовище обескураженно захлопало глазами, оскалило клыки и лапой отшвырнуло тётин-обакэ на крытую галерею. Деревянную. Иссушенную неустанным солнцем.

Фонарь в ответ обиженно мигнул и плюнул огненным сгустком в обидчика. Плотно подогнанные планки пола вспыхнули в то же мгновение. Нуэ рыкнул, отступил на шаг – его взгляд метался, и в нем уже не было прежней уверенности.

Вдруг раздалось:

– Сюда!

Каноко и задуматься не успела, как ноги понесли ее вперед, прочь, куда угодно, но не в огонь и не в лапы нуэ. Хината был рядом: это он кричал, а потом попросту схватил ее за запястье и поволок от огня. Ветер бил по лицу, разъяряя пламя еще сильнее. Позади раздавался шум – нуэ отступать не желал, рычал и бился, окруженный колючими оранжевыми искрами. Галереи, которые еще мгновение назад казались спокойными и уютными, будто из какой-то книжки по традиционной архитектуре, теперь стали адом на земле.

– Ах ты проказник! Нет-нет-нет, так не пойдет! Какой же ужас, как же нехорошо! Что же ты натворил, негодник? Видишь, дом наш из-за тебя горит. Это что, разве хорошо? Нет, не хорошо. Так чего ж ты его поджег, коли это нехорошо? Разве ж правильные тётин-обакэ так людей пугают?

Скрипучий голос звучал негромко, но с легкостью перекрывал даже вой нуэ. Каноко внезапно застыла: не в ужасе, без всякой причины. Ноги просто встали на месте, превратившись в две каменные неподъемные глыбы.

– А ты чего разбушевался? Морду обжег? Ой-ой-ой, бедняжечка. Тоже сам виноват, я считаю. Ты же целый нуэ, а не дворовый кот.

Каноко с трудом обернулась, буквально выворачивая шею, чтобы разглядеть, что происходит. В темноте выделялся невысокий сгорбленный силуэт. Старик в роскошном, но потрепанном временем кимоно, с ветхими плетеными корзинами на плечах и с тонким бамбуковым посохом в руках лихо улыбался, стоя на отчаянно пылающей галерее. Лицо давно покрылось глубокими морщинами, но глаза сияли хитрым блеском. Он медленно, но уверенно, спустился в сад, приблизился к нуэ, не обращая ни малейшего внимания на пламя вокруг, уже пожиравшее деревянные перекрытия.

Ёкай взревел, но отступил, уже не столько раздраженный, сколько напуганный. Старик смотрел на него одновременно строго и ласково, будто на непослушного ребенка, опять назло раскидавшего игрушки по полу.

– Ну, что молчишь? Думаешь, если ты такая громадина, тебе все позволено? А ну, марш отсюда, пока совсем не распоясался!

Нуэ остановился, будто боролся с желанием наброситься, а потом резко кинулся обратно к бамбуковой поросли.

Отказали не только ноги – даже рот отказывался шевелиться, мышцы намертво примерзли к костям. Хината все так же держал Каноко за руку: он не видел и не слышал старика, в этом она готова была поклясться, но понимал, что происходит что-то из ряда вон выходящее. «Уже догадался, кто это? Или нет? Как намекнуть-то!» – От бессилия ситуация казалась особенно гадкой.

– И не возвращайся сюда, слышишь? А то в следующий раз не только морду подпалишь, – подытожил старик, махнул посохом, и нелепая фигура нуэ исчезла в ночной тьме, оставив за собой лишь следы огромных кошачьих лап.

Каноко наконец выдохнула, мышцы внезапно расслабились, и она чуть не упала на землю. Рядом опирался на дверную раму Хината. Старик повернулся к ним, смерил строгим взглядом и притопнул ногой.

– Что за дети? Кошмар и падение нравов одно! Вечно лезут, куда не просят! А потом, значит, меня, старого, зовут, чтоб всех спасал! В мои-то годы с ёкаями драться? Разве ж это уважение к старшим? – Он покачал головой и посмотрел на Каноко и Хинату, словно те были парочкой старшеклассников, которых он поймал на крыше во время уроков. – Ну ладно, живы хоть. А где «аригато», я вас спрашиваю? А то спасай их тут, спасай! Все только и знают, что ёкаев почем зря злить. Эх, молодежь, молодежь, никакого здравого смысла.

Он почесал подбородок, покрутил посох в руках, – и Каноко решила, что способность двигаться вернулась не просто так.

– Спасибо вам большое! – Она поклонилась так глубоко, как только могла.

Хината, взгляд у которого оставался все таким же настороженным и непонимающим, быстро сообразил, что надо повторять за Каноко, и тоже согнулся в поклоне. Голос у старика смягчился.

– Разве в наши времена так было? Нет, мы умели и вежливыми быть, и ёкаев уважать. А сейчас – где это видано? Нуэ с фонарем гоняют, чуть дом не спалили, а потом, гляди, и виноватым меня оставят. Ну, не удивлюсь!

Старик еще раз смерил их подозрительным взглядом. Веранда по-прежнему весело пылала, но тётин-обакэ, завалившийся на один бок, даже не морщился, когда излишне резвое пламя подходило к нему слишком близко. Каноко даже не хмыкнула – выдать себя сейчас было бы как минимум глупо, – но где-то на задворках сознания, куда не добрался бы проницательный взгляд старика, отметила, что пламя уже давно не настоящее, а обычный морок. Хината крепче сжал руку Каноко: неужели искал поддержки?

Старик тихо вздохнул и небрежно взмахнул посохом. В тот же миг пламя, пожиравшее дерево веранды, исчезло. Из-под морока, будто из-за ширмы, проступили силуэты других ёкаев: кодамы, в основном. Не меньше сотни миниатюрных плотников латали прогоревшее дерево, подгоняли его с удивительной точностью, шлифовали и покрывали лаком.

Никто не мешал другим, не стоял без дела и не пытался подорвать бесконечную продуктивность идеального конвейера. Каноко огляделась. Хмурый, сосредоточенный седой каппа совсем рядом с ней заливал водой пострадавший куст азалий. Паук-цутигумо методично перебирал обугленные ветки, аккуратно откладывая в сторону то, что еще можно было спасти. Каноко и подумать не могла, что столько ёкаев способно ужиться в одном месте. Кто-то выглядывал из-за деревьев, кто-то мелькал в траве. Старик одобрительно кивнул и повернулся к Каноко и Хинате.

– Ну что, детишки, – сказал он уже спокойно, с едва различимым сарказмом, – добро