Бывает и хуже? Том 12 - Игорь Алмазов

гипертоник, самостоятельно повышает дозу «оздоровительного комплекса» неизвестного состава, потому что от прежней перестало «бодрить». Никто не предупредил. Никто не спросил про сопутствующие заболевания. Никто не посмотрел, что она пьёт от давления. Просто раздали баночки под роспись и повесили плакат.

— Валентина Петровна, вы состав читали?

— Нет, — покачала она головой.

— Там кофеин, экстракты, витамины группы В. Кофеин в такой дозе на фоне гипертонии — это дополнительная нагрузка на сосуды каждый день в течение трёх недель. Я вас не ругаю. Вам никто не объяснил. Это не ваша ошибка, это чужая.

Кое на чём я себя поймал. Обычно я сразу же проверял людей ещё и праной. А сейчас даже не пытался.

Неприятное открытие. Полгода я жил с мыслью, что у меня есть козырь. А теперь козыря нет.

Ладно. Значит, будем работать тем, чем работают все остальные врачи. Голова, руки, назначения. Как-то же справлялись в этом мире все остальные.

— Что мне будет? — спросила Сизова.

— Коррекция терапии, суточный мониторинг давления и разговор с кардиологом. Комплекс отменяем полностью.

— Я не про это, — она посмотрела в потолок. — На работе что будет.

— На работе, — сказал я, — вы ничего не подписываете. Ни объяснительных, ни отказов, ни «претензий не имею».

— А если будут настаивать?

— Валентина Петровна, — я встал. — Вас увезли с производства на скорой. Это зафиксировано в трёх местах. Никто не будет вас трогать. Отдыхайте.

Я вышел в коридор и остановился у окна.

Итак. Утром у меня была позиция «есть нарушения в организации медицинского сопровождения проекта». Это претензия.

Сейчас у меня в портфеле лежит объяснительная фельдшера о том, что случай госпитализации был удалён из журнала после звонка сверху. Это сокрытие.

Я вышел на крыльцо, набрал номер Тарасенкова.

— Слушаю, — отозвался он.

— Завтра в одиннадцать подписание соглашения. Пункт третий про корректировку формулировок в моём заключении. Я его не подпишу.

— Александр Александрович, мы это обсуждали.

— Обсуждали. Но с тех пор изменились обстоятельства. Сегодня мне позвонил фельдшер вашего здравпункта. И рассказал о том, что случай госпитализации работницы упаковочного цеха, произошедший в ночь на среду, был удалён из журнала здравпункта после телефонного указания. Вы попытались скрыть от меня новый факт отравления.

— Мы не пытались.

— Завтра я приезжаю на подписание. И мне надо, чтобы вы изменили пункт третий. Предприятие письменно фиксирует все случаи обращения работников за медицинской помощью, связанные по времени с участием в программе, за весь период её действия. Сводная справка передаётся в ЦРБ до конца следующей недели. Программа приостанавливается до заключения. Приём комплекса лицами с гипертонической болезнью прекращается немедленно, сегодня.

— Это… — он подбирал слово, — это довольно много. Вы просите о многом.

— Только так, — сказал я и положил трубку.

Что ж, посмотрим, что будет завтра. После стационара я отправился в главный корпус, и увидел машину Чердака. Сам он стоял рядом, привалившись к капоту, и махал мне обеими руками.

Рядом с ним топтался незнакомый мужик лет шестидесяти, в кепке.

— Саня! — заорал Чердак. — Брат! Я решил вопрос!

— Какой вопрос? — подошёл я к нему.

— Дом!

Мужик в кепке вежливо кивнул.

— Николай Степанович, — представился он. — Здравствуйте.

— Это хозяин! — торжественно объявил Чердак. — Того самого дома! Я его нашёл, поговорил, посадил в машину и привёз. Прямо сюда. А тебя нет, и вот, ждём!

Ёлки-иголки. Даже не хочу спрашивать, сколько ждут. И почему Николай Степанович не возразил. Хотя Чердаку ещё попробуй возрази.

— Николай Степанович, — осторожно спросил я, — вы сами сюда поехали?

— Сам, — сказал тот. — Он очень настойчиво предложил.

— Я культурно! — возмутился Чердак. — Я сказал, мол Степаныч, есть человек, серьёзный, врач, ему дом нужен. Поехали. Всё, поехали. Никакого давления!

— Никакого, — подтвердил бедный Николай Степанович. — Я как раз суп варил.

— Выключили плиту хоть?

— Да, но доварить не успел, — грустно сказал он. — Он сказал, что на двадцать минут буквально дело.

Я посмотрел на часы. Они ждали меня явно больше двадцати минут.

— Чердак.

— А?

— Ты человека от плиты увёл.

— Ну а чего он суп варит, когда тут такое дело! — искренне возмутился тот. — Саня, я, между прочим, всё продумал. Я даже соседей его опросил.

— Каких соседей?

— Всех, — сказал Чердак с гордостью. — Я подъехал, вышел и спросил, мол кто тут за домом плохо смотрит? Никто не признался. Значит, район нормальный.

Николай Степанович тихонько крякнул.

Я потёр переносицу. Гроза Аткарска провёл маркетинговое исследование методом устрашения. Всё, теперь можно и умереть спокойно. Второй раз.

— А ещё я тебе яблоки привёз, — добавил Чердак и полез в багажник.

— Какие яблоки?

— С твоих яблонь! — он достал пакет. — Ну а чего, дом же почти твой. Я подошёл, потряс.

— Ты тряс чужие яблони?

— Я аккуратно тряс! — оскорбился он. — Я даже одну не стал трясти, там оса сидела.

Вот теперь картина сложилась полностью. Верблюда он боится, а вламываться на чужой участок и трясти деревья — это, значит, нормально.

— Про верблюда напомнить? — спросил я.

Чердак мгновенно набычился.

— Мы про верблюда не вспоминаем.

— Мы про верблюда будем вспоминать до Нового года.

— Саня!

— Ты закрылся в машине.

— По технике безопасности!

Николай Степанович заинтересованно повернул голову.

— Какого верблюда? — спросил он.

— Никакого, — быстро сказал Чердак.

— Настоящего, — сказал я. — Двугорбого.

— Саня!!!

— Молчу, — усмехнулся я.

Мы поговорили с Николаем Степановичем про дом. Дом блочный, крыша — металлочерепица. Скважина. Газ, электричество, водоснабжение. Документы в порядке, приватизация девяносто восьмого, наследство оформлено, обременений нет.

— А почему продаёте? — спросил я.

— К дочери в Саратов уезжаю, — сказал он. — Мне семьдесят один и я его один не вытяну. А ему хозяин нужен.

— Понял, подумаю до понедельника, — сказал я. — Мне дом нравится. Но у меня завтра тяжёлый день, и я не хочу принимать решение на эмоциях.

— Разумно, — кивнул тот. — Если что — звоните.

Чердак сиял так, словно лично построил этот дом своими руками.

— Видал? — шепнул он мне, когда Степаныч отошёл к машине. — Я