Бывает и хуже? Том 12 - Игорь Алмазов

— И что вы предлагаете?

— Внутренний приказ по лавке. Сотрудники не дают медицинских рекомендаций, а только консультируют по составу и способу заваривания. Любому посетителю с жалобами — рекомендация обратиться к врачу. И я лично прекращаю обслуживать за прилавком и консультировать посетителей. Всё это есть у нас и так, но надо оформить всё в приказе.

Он всё тщательно за мной записал.

— И ещё Мельников. Он вчера написал объяснительную. Если сейчас начнётся возня с проверками, его сожрут первым.

— Формально он теперь ваш сотрудник.

— Формально. А фактически он каждый день ходит по их территории мимо их охраны. Подготовьте мне текст: ходатайство о недопустимости давления на медицинского работника, сообщившего сведения.

— Сделаю к обеду.

Он ушёл. Я допил остывший кофе, посмотрел в окно. Бодро же начался мой день. Слишком много бюрократии, однако. Надо переключиться на другие дела.

После разговора с юристом я отправился к Кречетову. Тот прочитал копию обращения.

— Откуда это у вас? — спросил он.

— Это неважно.

— Тут и я упомянут, — заметил он. — Вот, в конце. «Руководством учреждения не приняты меры по предотвращению конфликта интересов».

Кречетов встал и прошёлся по кабинету. Остановился у окна, спиной ко мне.

— Александр Александрович, — сказал он, не оборачиваясь. — Я задам вопрос прямо. Первый раз за всё время прямо задам.

— Задавайте.

— Вы вообще собираетесь останавливаться?

— Нет, — сказал я. — Не собираюсь. Пока я с этим не разберусь, я не остановлюсь. И вы это прекрасно знаете.

— Знаю, — вздохнул он. — Но решил на всякий случай уточнить.

— Павел Викторович, я не прошу вас воевать вместе со мной, и никогда не просил.

— И это я тоже знаю. Но я вас не брошу. Показывайте, где и что мне подписать.

Кречетов поставил все необходимые подписи, и я ушёл.

К двум часам дня я отправился в лавку.

Ёлки-иголки. Пришёл я вовремя, конечно.

Возле лавки стоял парень лет двадцати пяти с камерой, в кепке козырьком назад. Внутри было светло, чисто и… торжественно.

Посреди зала, рядом с прилавком, стояли напольные часы с маятником.

— Геннадий, — сказал я. — Это что?

— Часы, — с достоинством ответил Геннадий.

На нём была белая рубашка, застёгнутая на все пуговицы.

— Я вижу, что часы. Откуда?

— Из дома привёз. Они бабушкины, — на всякий случай пояснил он, будто этот факт хоть на что-то влиял.

— Зачем?

— Для солидности, — сказал он. — Ты фейерверк запретил. Туман запретил. Кур запретил. Я подумал: чем брать? И понял, часы.

— У нас травяная лавка. При чём тут напольные часы?

— При том, что человек заходит и сразу видит: тут не шарага. Тут время идёт медленно, — важно ответил Геннадий. — Тут традиция.

Оператор из-за камеры подал голос:

— Вообще, часы норм заходят. Фактурно.

Предатель.

— Слышал? — обрадовался Геннадий. — Профессионал сказал.

— Ладно, как скажете, — махнул я рукой.

Варя стояла за прилавком с бледным лицом.

— Саш, — сказала она, — я всё равно не буду говорить ни про каких братанов.

— И не надо, — улыбнулся я.

Дальше начался съёмочный процесс. Сначала снимали Геннадия за прилавком. Потом снимали Никиту. Никита консультировал бабу Клаву — которая пришла за пустырником и не подозревала, что попадёт в рекламу.

Сняли Варю и Катю. А потом в приоткрытую дверь лавки медленно и вальяжно зашла рыжая курица.

— Геннадий! — нахмурился я.

— Это не я! — завопил он. — Честное слово! Я тут ни при чём!

— А откуда тогда курица?

В магазин забежала девочка лет двенадцати, и поспешно схватила курицу.

— Вы простите, калитка распахнулась, разбежались, заразы, — скороговоркой выпалила она. — Извините!

Курица успела издать деловое «ко», девочка взяла её в охапку и убежала.

Геннадий медленно повернулся ко мне.

— Саша, — сказал он шёпотом. — Это знак!!!

— Это соседская курица.

— Это знак, посланный мне! — Геннадий поднял руки. — Ты запретил кур. Вселенная прислала курицу.

Оператор, надо отдать ему должное, снимал всё. Курицу, Геннадия, часы, Варю, которая уже не выдержала и хохотала, согнувшись за прилавком.

Ох, реклама, думаю, получится что надо. Зато повеселились все от души.

После лавки я вернулся в кабинет. И ко мне пришёл Цыганков. Его анализы пришли утром, и я стал их рассматривать.

— Общий анализ крови нормальный. Гемоглобин сто тридцать восемь, лейкоциты в пределах. Биохимия хуже, но не критично. Креатинин девяносто восемь. Скорость клубочковой фильтрации шестьдесят четыре.

— Калий? — уточнил он.

— Четыре и один.

Он кивнул. Ему не надо было объяснять много, как терапевт он и сам это помнил.

— А фракция выброса?

— Тридцать восемь по эхо, — посмотрел я. — Препараты начали пить?

— Да, всё по схеме, — кивнул он. — Стараюсь.

Повисла пауза. Странные у нас отношения конечно. Я его искал, вытащил его карты из кочегарки, я знаю про камни, и про его нестандартное лечение. Я знаю, как он собрал вещи и уехал в две тысячи пятом, оставив в этом городе жену и дочь.

А теперь он мой пациент.

— Как Ольга? — спросил Валерий Петрович.

— Она проходит лечение, всё хорошо. И она хочет с вами встретиться.

Он вздохнул. Потом сказал:

— Нет.

— Нет?

— Не надо, — повторил он. — Не надо, Александр Александрович. Я этого не заслуживаю.

Я ожидал такой реакции.

— Валерий Петрович, — сказал я. — Вы сейчас разговариваете со мной языком приговора. «Заслужил», «не заслужил». Вы совершили ужасные поступки, и это правда. Но вы себя достаточно за них наказали. Человеку свойственно ошибаться. Иногда маленькие ошибки, иногда непростительные. Но она ваша дочь. И если она готова дать вам шанс, то дайте шанс себе сами.

Он поднял на меня глаза.

— Но…

— А наказание вы себе уже выписали. Двадцать лет чужого города. Жена, которая ушла к другому. Дочь, которая выросла без вас. Профессия, из которой вы вышли сами.

— А вдруг она меня увидит и… — начал он.

— И что?

— И передумает, — сказал он. — Она сейчас думает про какого-то отца. А придёт старик с одышкой, который бросил её мать.

— Она про вас всё знает, — сказал я. — И всё равно хочет встретиться.