Фантастика 2026-158 - Максим Арх

— Это что? Аванс за «хабар» из Зоны? — хрипло спросил сталкер.

— Это тебе на банкет, Дима, — спокойно ответил я. — Слушай внимательно и запоминай, повторять не буду. Сегодня вечером вы выходите. Завтра. Суббота. Девятнадцать ноль-ноль. Ты собираешь своих парней, всю группу. Вы едете в Среднеуральск, в ресторан «Тайга». Заказываете стол, водку рекой, икру, балык. Всё по высшему разряду. Деньги я тебе дал.

Я сделал паузу, давая информации уложиться у него в голове.

— Ваша задача — нажраться. Громко. Отметить освобождение. Рассказать всем, кто будет слушать, какой ты крутой мужик. Чтобы весь город знал: Дима — солдат удачи. Все понятно?

Дмитрий молчал, барабаня пальцами по столешнице. В его голове крутились шестеренки, он пытался просчитать мою игру.

— В Среднеуральск? В «Тайгу»? — задумчиво протянул он. — С чего такая щедрость, начальник? И к чему этот цирк в ресторане? Это не мой стиль. Я привык тихо ходить, тихо хабар таскать, тихо деньги тратить. А тут — шоу на весь район. Палево сплошное. Для чего это всё? Какова боевая задача?

Череп хладнокровно анализировал его подозрения. Старый армеец и опытный сталкер, он чуял подвох. Нельзя было рассказывать ему про Романчука и игру с РУМО. Это было не его ума дело.

— Твое дело — не задавать вопросов, Дима, а выполнять приказ, — мой голос лязгнул металлом, отсекая любые дискуссии. — Я не благотворительный фонд. Я покупаю твою репутацию фартового мужика. Почему именно «Тайга» и именно в девятнадцать? Потому что я так сказал.

Дмитрий сглотнул. Он понял всё по моему тону. Азарт игрока, получившего второй шанс, перевесил осторожность. Он медленно протянул руку и забрал пачку денег со стола, пряча ее под армейское х/б. Это был момент подписания контракта.

Я поднялся, поправил ветровку и постучал в дверь, вызывая конвойного.

— Не подведи, солдат, — бросил я через плечо.

Я вышел из камеры, не оборачиваясь. Дверь допросной с грохотом закрылась за мной, отрезая от Дмитрия.

Ресторан «Тайга» в соседнем Среднеуральске, куда мы с Романчуком вырвались на стареньком такси, жил своей привычной, густой советской жизнью. Бархатные портьеры, впитавшие табачный дым десятилетий. Запах жареного мяса, чеснока и дешевого парфюма. На эстраде в углу ресторанные лабухи в мятых пиджаках старательно, с надрывом выводили какой-то цыганский романс, заглушая звон посуды.

Это был обычный открытый город рабочих и инженеров. Никаких тройных периметров, никаких пропусков. Идеальная декорация для того, чтобы человек расслабился и снял маску.

Мы сидели за угловым столиком, накрытым жесткой, накрахмаленной скатертью. Между нами стоял уже второй запотевший графин водки. Питер пил не по-американски. Он не цедил алкоголь через губу, разбавляя его льдом. Он пил по-нашему — опрокидывая стопку в горло, резко и жестко, словно гася внутри какой-то пожар.

И под воздействием этого алкоголя безупречный офицер военной разведки Питер Романчук начал таять, обнажая свой истинный, спрятанный под дорогой оболочкой каркас. Он превращался в Петро.

Его фирменная, приклеенная к лицу американская улыбка — этот обязательный атрибут успешного гражданина свободного мира — сползла. Лицо отяжелело, черты заострились, а в серых глазах появилась та самая глухая, беспросветная славянская тоска, которую невозможно подделать ни в одной разведшколе мира.

— Ты не понимаешь, Витя, — его голос стал глуше, мелодика речи неуловимо изменилась. — Вы здесь живете бедно, серо, в очередях стоите. Но вы — живые. У вас кровь горячая. А там… Там всё из пластика. Улыбки из пластика, отношения из пластика. Общество дантистов и адвокатов. Там не с кем просто сесть и вот так, до дна, поговорить. Чтобы душу вывернуть.

Он крутил в пальцах пустую рюмку, глядя куда-то сквозь меня.

Я работал с ледяной, математической точностью, перебирая версии. Что это? Блестящая оперативная игра? Подстраивается под меня, использует классическую технику отзеркаливания и «разговора по душам», чтобы вызвать эмпатию и втереться в доверие? РУМО учит мимикрировать под любую среду. Я взял эту исповедь на карандаш. Нужно было проверить его рефлексы. Слова можно контролировать, спинной мозг — нет.

Я молча наполнил наши рюмки до краев.

— За то, чтобы всегда оставаться человеком, — коротко произнес я, поднимая стекло.

— Давай.

Питер чокнулся со мной. Он резко выдохнул воздух в сторону — характерным, рубленым движением, чтобы не обжечь гортань спиртовыми парами. Опрокинул водку в рот. А затем сделал то, что окончательно расставило всё по местам.

Он не потянулся к вилке с маринованным грибом или куску селедки. Его рука на автомате, повинуясь глубочайшему, вбитому в подкорку генетическому коду, взяла с тарелки кусок черного бородинского хлеба. Романчук уткнулся в него носом, глубоко, с закрытыми глазами вдыхая густой, кисловатый запах дрожжей и ржаной муки, и только после этого откусил половину.

Череп мысленно поставил жирную галочку. Это память поколений. Это послевоенное детство в лагерях для перемещенных лиц, где запах настоящего черного хлеба был запахом жизни. Передо мной сидел не американец. Передо мной сидел наш человек, надевший чужую форму и давший присягу чужому флагу. И это делало его опаснее в десять раз.

В этот момент в другом конце зала, у самых колонок, грохнул смех и звон разбитого стекла.

Я повернул голову. За сдвинутыми столами гуляла шумная компания. В центре, вальяжно откинувшись на спинку стула и обнимая за талию какую-то ярко накрашенную девицу, сидел Дмитрий. Мой сталкер. На нем была все та же выцветшая песчаная «мабута», грудь распахнута, на столе перед ним батарея бутылок и небрежно брошенная пачка крупных купюр. Он играл свою роль загулявшего солдата удачи идеально.

Питер тоже перевел взгляд на шумный стол. Его брови слегка сошлись на переносице.

— Местный колорит? — усмехнулся он, кивая в сторону Дмитрия. — Бандиты?

Я как бы невзначай усмехнулся, подливая нам еще по чуть-чуть. Пришло время вкидывать наживку.

— Хуже. Местная головная боль. Сталкеры. Стругацких читал? «Пикник на обочине»?

— Слышал, — Питер чуть подобрался, хотя его поза оставалась расслабленной.

— Вот эти идиоты начитались, — я пренебрежительно махнул рукой в сторону Дмитрия. — Лезут в закрытые зоны, за периметр. Туда, куда их не просят. У нас тут хватает промышленных могильников, старых полигонов, отвалов. Ищут какой-то радиоактивный хлам, фонящие куски металла, оплавленную породу. Думают, что это артефакты. Тащат всё это дерьмо в город, продают подпольным коллекционерам за бешеные деньги. Романтика, мать их.

Я отпил из стакана с минералкой и краем глаза посмотрел на американца.