1812 - Андрей Владимирович Булычев

разъезды и собирая воедино поступавшие о противнике сведения, генерал от инфантерии Барклай-де-Толли после отъезда императора принял общее командование войсками. Он не хотел рисковать армией и избегал генерального сражения с превосходившим числом противником.

Князь Багратион, состоявший с ним в одном чине[39], добровольно подчинился ему, но имея старшинство в производстве, был крайне недоволен тем, как тот ведёт войну. Багратион призывал ударить по французам всеми объединёнными силами, а не отступать вглубь России. Эти генералы так сильно отличались друг от друга характерами.

Рациональный и сдержанный Барклай был человеком аналитического склада ума. Он всегда тщательно обдумывал свои решения, опираясь на факты и расчёты. Эмоциональность была ему чужда, он всегда оставался сдержанным и спокойным, даже в самых критических ситуациях.

Багратион был горяч и эмоционален. Воистину это был любимец солдат и дам. Человек исключительной храбрости и решительности, он всегда находился в первых рядах атакующих, вдохновляя своим примером войска. Будучи хорошим тактиком поля боя, он не любил «кабинетные стратегии», предпочитая действовать исходя из конкретной ситуации.

Ещё перед началом кампании Барклай-де-Толли, будучи военным министром, советовал Александру Первому назначить официально главнокомандующего над всеми войсками, но император не внял совету, предоставив ему право отдавать распоряжения от своего имени. В результате командующие всеми тремя русскими армиями летом 1812 года находились в равном статусе и вели переписку с императором напрямую, ожидая указания, как им действовать, от него. Командующие Второй Западной и Третьей Обсервационной армиями при этом не считали себя обязанными ставить Барклая о них в известность.

Так или иначе, после долгих дебатов, как надлежит далее воевать, Барклай-де-Толли уступил настойчивому требованию своего окружения и повелел начать подготовку к большому наступлению в направлении Смоленск — Рудня — Витебск. По поступившим от казаков сведениям, основные силы французов в это время находились на линии Могилёв — Орша — Витебск. Около Рудни же, как предполагалось, находился авангард Наполеона, не превышающий своим числом сорока тысяч солдат, к тому же практически без артиллерии, которую туда ещё не успели подтянуть. Можно было попытаться этот авангард уничтожить и потом при благоприятном исходе сражения разгромить весь левый фланг французских войск. Утверждая план наступления, Барклай-де-Толли подчёркивал, что оно будет вестись «накоротке» и на первом этапе войска ни в коем случае не должны отдаляться от Смоленска более чем на три войсковых перехода.

В самом городе оставляли только лишь один пехотный полк и интендантские подразделения обеих армий.

В направлении города Красного для прикрытия дороги на Оршу Багратион решил направить двадцать седьмую пехотную дивизию генерала Неверовского с Харьковским драгунским полком.

— Похоже, скоро конец нашему отдыху, — предположил ехавший рядом с Тимофеем поручик Ревунов. — Опять на смотр выводят. А интендантские десяток подвод пригнали с фуражом и пороха несколько бочек. Наверное, после смотра выдавать будут.

— Да, Миш, я тоже так думаю, что не засидимся мы долго в Смоленске, — согласился с поручиком Гончаров. — На запад один за другим казачьи разъезды выскакивают, и у каждого приказ — вызнавать расположение французов и, буде такая возможность, языка брать.

— Думаешь, погоним вражину? Не дадим Наполеону дальше Смоленска зайти? — поинтересовался Ревунов.

— Не знаю, Мишель, — уклонился от прямого ответа Гончаров. — Поживём — увидим, слишком большие силы Бонапарт привёл, чтобы их так вот просто отбросить. У нас генеральных сражений пока ведь даже и не было, так, только лишь одни арьергардные бои.

— Ну да, это верно. Такую орду собирать, готовить, столько припаса с собой тащить и потом обратно отступить, такое точно не для «корсиканца», он же всё время наступать любит, ни одну кампанию ещё, как говорят, не проиграл. Вот и здесь на победу надеется.

— По-олк, правое плечо, вперёд! — донеслось от головы колонны. — Строй в четыре шеренги, повзводно! Командирам эскадронов выставить подразделения!

Полки четвёртого кавалерийского корпуса генерала Сиверса занимали свои места на огромном приднепровском поле у Смоленска. Офицеры суетились, стараясь расставить своих людей как можно ровнее. В первую (лицевую) шеренгу, как водится, выставлялись самые представительные, видные кавалеристы, у некоторых из них на мундирах поблёскивали медали, были даже и с Георгиевскими солдатскими крестами. Таким был особый почёт. Глаз начальственный, строгий, цепляясь за них, должен был скользить дальше, а с ним уходила бы и гроза.

— Еланкин, погон поправь! — выехав из строя, рявкнул Тимофей. — Правый, правый, не видишь сам, что ли?! Иван Ильич, крест терани суконкой, чего-то блестит плохо! Данилов, ну ты вот куда сдвинулся?! На аршин к Казакову сместись!

— Чего его шоркать-то? — ворчал тихонько под нос Чанов, но протёр Егория и спрятал тряпицу. — Гришка, тебе на один аршин сказали сдвинуться, куда ты второй попёр! — рявкнул он на Казакова.

— Едут! Едут! — полетело по шеренгам.

Справа, там, где стояли ахтырские гусары, показалась большая генеральская свита.

Суетившиеся перед подразделениями офицеры поспешили занять своё место в строю.

На смотр кавалерийского корпуса пожелали явиться оба командующих армиями, у каждого были свои адъютанты и штабные офицеры, поэтому свита за их спиной была преогромной.

— Ура! Ура! Ура-а! — донеслось от ахтырцев, и начальство поехало по линии выстроенной на поле кавалерии дальше.

— По-олк, сми-ирно! — донеслась команда барона Штакельберга. — Ваше высокопревосходительство, Киевский драгунский полк построен! В строю пятьсот тридцать два человека.

— Большие потери, подполковник? — поинтересовался высокий, с огромным султаном перьев на шляпе и густыми рыжими бакенбардами на щеках генерал.

— Выбыло тридцать семь нижних чинов и два обер-офицера, ваше высокопревосходительство! — рявкнул Штакельберг. — Убито из них семнадцать, остальные выбыли по ранению!

— Хорошо дрались, Пётр Иванович вас хвалил. — Генерал кивнул на восседавшего рядом в седле Багратиона. — И под Миром, и под Салтановкой отличились, молодцы! — И, окинув взглядом стройные шеренги, отъехал на самую середину строя. — Здравствуйте, драгуны! — крикнул он сильным, зычным голосом.

— Здравжелаемвашвысокдительство! — громыхнул в ответ строй.

— Поздравляю вас с победами над французами в арьергардных боях и выходом к главным силам Русской императорской армии! — набрав в грудь воздуха, воскликнул генерал.

— Ура! Ура! Ура-а-а! — ревели шеренги.

Генерал кивнул и, развернув коня, поехал рядом с Багратионом дальше вдоль линии полков. А вслед за ним пошла, пристроившись, и вся многочисленная свита.

— Кто это, вашбродь? — спросил приглушённо Чанов. — Такой важный генерал, прямо с нашим князем Багратионом наравне держится.

— Это генерал от инфантерии Барклай-де-Толли Михаил Богданович, Ваня, — ответил так же тихо Тимофей. — Командующий Первой Западной армией и военный министр империи.

— А-а, ну если сам военный министр, тогда конечно. Тогда уж он точно ро́вня нашему князю, а то, глядишь, может, и повыше. Потому-то и смотрит так грозно. На меня глядит, а у меня дух в груди спёрло, я аж