Хозяйственный романс для попаданки - Лора Лей

Вашему телу… Пожалуйста, подумайте о нас и Лиаме, Вы нам нужны! — приговаривала Мэри, помогая сквайру улечься в постель, после чего поцеловала и отправилась убирать кабинет, заодно проверить гостя — ушел ли он тоже на покой.

* * *

Мужчину она нашла, но не в кабинете, а на улице: он стоял у подъездной дорожки, любовался на зарю и …курил сигару! Давно забытый запах крепкого табака окутывал высокую фигуру полукровки (это выяснилось в ходе беседы), смешивался с запахом покрытого росой плюща на стенах дома. Розовеющее рассветное небо дополняло картину чуждой для Альбиона красоты иноземца, и Лазаридис снова почувствовала легкое прикосновение пушистого хвоста несвоевременной, но неукротимой влюбленности…

«На него я смотрю и понимаю — пропадаю я-а-а» — в голове надрывный голос блондинки-шансонье из прошлой жизни пропел слова незамысловатой песни, которую так любила крутить «в минуты душевной невзгоды» соседка по лоджии, жд-проводница Аврора, в миру Верка, и Мэри вздрогнула…

— Мисс Барнет, Вы так простудитесь! — вернул ее в реальность уже знакомый баритон, а на плечи опустилась мягкая, чуть пахнущая дымом и сохранившая чужое тепло, замшевая куртка…

«Он ниндзя, что ли? Как он так подошел, что я не заметила? Гравий же кругом! Машка, Машка, алё, ты не Люля! Соберись, тряпка!» — отчитала себя мысленно женщина, вдохнула смешанный аромат замши, табака и мужского тела, почувствовала, что краснеет, и опять зависла.

Между тем индеец что-то ей говорил…

— Простите, мистер Уайт...Повторите, пожалуйста, что Вы сказали — пролепетала попаданка. — Устала я, наверное, рассеянная какая-то, не поняла... Итак, мистер Уайт?

— Зовите меня просто … — мужчина не договорил, как Лазаридис машинально, не думая, не закончила за него знакомую фразу из американской комедии:

— Дафна! — и тут же осознала, какую сморозила глупость!

— Почему Дафна? Фолкэн, просто Фолкэн, без мистера! — немного оторопел собеседник. — Надеюсь, это возможно? Не слишком я …Честно, мне неловко… Я отвык от … светских заморочек… Впрочем, я вообще их не знаю, по сути-то. Так, по верхам, чтобы уж совсем не позориться в обществе, при случае… Теперь Вы знаете, кто я и чем занимался большую часть жизни… В лесу, среди зверья и грубых мужиков, или в полном одиночестве о правилах хорошего тона можно или мечтать, или читать…

— Простите, Фолкэн, я… Конечно, так будет нормально, я не сторонник реверансов между своими… Ой, простите! Я ничего такого не имела в виду… Я точно устала, заговариваться начинаю — попыталась оправдаться Мэри. — Короче, я принимаю Ваше предложение… — осознав двусмысленность сказанного, она вообще желала провалиться сквозь землю.

«Ну ты сегодня просто в ударе, Лазаридис! Тебе что, молодость в голову дюзнула или что-то другое? Вали отседова, пока еще чего не отчубучила, горемыка!» — как наяву, прозвучал в памяти характерный говорок тетки Таисии, когда она изредка отчитывала племянницу за чрезмерные «умничания» не по делу.

— Мисс Мэри, я понял, понял! Действительно, уже поздно, Вам надо поспать, день из-за нас был слишком долгий...Да и мне не помешает…

Фолкэн махнул рукой в сторону входа в дом, Мэри шагнула было вперед, и тут мужчина спросил, слегка понизив голос:

— Хм, извините, мисс Барнет… Но почему Вы назвали это имя? Дафна, да? Оно же женское, как я понимаю? Это какая-то ваша английская шутка?

«О-о-о, не-е-ет!!!». Пришлось пересказать эпизод из «В джазе только девушки/ Некоторые любят погорячее» (фильм Лазаридис обожала именно из-за невероятного Джека Леммона, а вовсе не из-за знаменитой Мэрилин Монро или красавчика Тони Кёртиса), когда переодетые беглецы-«консерваторки» представляются в новом коллективе, и герой Леммона не дает назвать себя Джеральдиной, как они договорились ранее, а выпаливает «Зовите меня просто Дафна!», приведя напарника в ступор своей выходкой, глуповатой улыбкой «губки бантиком» и началом «вживания» в роль девушки, в которой впоследствии преуспел настолько, что «снял» миллионера Осгуда, посчитавшего его принадлежность к мужчинам всего лишь недостатком, который есть у каждого (человека).

Лазаридис на ходу переиначивала историю, относя её к несуществующему в природе рассказу какого-то джентльмена из свиты зятя, услышанному случайно, об их студенческих проказах. Фолкэн слушал внимательно, с интересом, Мэри увлеклась… Наградой стал его смех — тихий, искренний, без осуждения и притворства, чтобы ей польстить. Было приятно, почему-то. И смех понравился…

— Теперь понимаю! Спасибо, мисс Мэри. Не ожидал, что белые, простите, британцы могут быть такими… шутниками.

— Мэри, Фолкэн, просто Мэри, если мы дома или среди своих. «Ага, Бонд, Джеймс Бонд… Ася, просто Ася… Черт, как бы опять не сболтнуть!» — буквально прикусила язык Лазаридис.

Мужчина несколько долгих секунд серьезно смотрел на неё, после чего также серьезно ответил:

— Благодарю Вас. Для меня это большая честь… Мэри.

«Ой, да не смотри ты так и не говори! Я же спать не буду!» — подумала Маша и по-быстрому распрощалась с гостем, нырнув в свою комнату. Про посуду она забыла напрочь, и уснула, вопреки собственным опасениям, как только голова коснулась подушки. А боялась-то…

Интерлюдия

Мисс Мэри Барнет, вернее, госпожа Лазаридис была бы сильно удивлена, если бы знала, что внешне невозмутимый гость, оказавшийся внезапно в их доме и находившийся в соседней комнате, на самом деле таковым не являлся от слова «совсем», как любили говаривать продвинутые пользователи сети в той её жизни, нарушая этим словосочетанием нормы родного языка.

* * *

Фолкэн Уайт, расставшись с гостеприимной хозяйкой дома, куда они с племянником Лиамом приехали верхом из Лондона несколько часов назад, лежал на полу рядом с кроватью, в которой тот спал, свернувшись калачиком, и анализировал все, что предшествовало их появлению в этом коттедже, городе и государстве, отделенном от их родины многими океанскими милями и тремя неделями пребывания на борту грузо-пассажирского парусника «Виктория».

Разместиться на полу для молодого мужчины было мерой вынужденной, поскольку кровать в комнате, куда его отвела пожилая служанка Хизер, ему катастрофически не подходила — коротка до неприличия. Так что он привычно предпочел твердый пол прочим неудобствам. Да и в компании спящего родственника ему лучше думалось и, он надеялся, будет проще заснуть.

Вот уж чем Фолкэн не страдал раньше, так это бессонницей: отрубался там, где мог вытянуться и закрыть глаза. А тут не вышло… Впрочем, это не удивительно, поскольку его в последние несколько месяцев судьба испытывала на прочность, подкидывая раз за разом потрясения и задачки, от решения которых зависела не одна жизнь. Он их решал, конечно, но напряжение сохранялось, ответственность росла, а расслабиться не получалось: пить он не хотел, доступными женщинами брезговал, а поохотится не удавалось. Вот и терпел, загоняя