Я – Товарищ Сталин 14 - Андрей Цуцаев

в нём полностью. Офицеры, которых обошли при распределении должностей. Люди из старых отрядов, которые считают, что всё пошло не туда. Даже один человек из медицинского круга — не идеолог, а прагматик, который думает о завтрашнем дне. Хорошая сумма, новые документы, билет в Аргентину или Бразилию — и они готовы. Сделают всё без следов. Без лишних разговоров.

Макгрегор кивнул, обдумывая каждое слово.

— Это именно то, что потребуется. Но не сегодня.

Луккези прищурился.

— Не сегодня?

— Пока нет. Он ещё нужен. Несколько важных вещей зависят от того, что он остаётся у власти. Первое: Италия пока держится вне большой войны. Если его убрать слишком рано — начнётся борьба внутри. Разные группы потянут в разные стороны, и тогда другая держава получит возможность войти напрямую. Это нам невыгодно. Второе: через посредников он всё ещё обеспечивает поставки нужных ресурсов. Пока он на месте — канал работает. Третье: его нынешняя линия поведения раздражает многих в Лондоне и Париже. Это создаёт дополнительные трещины в европейской картине. Мы используем их. Когда придёт момент — мы сами воспользуемся накопившимся раздражением.

Луккези улыбнулся.

— Ты всегда видишь на три хода вперёд. Хорошо. Люди могут ждать. Но для них главное — деньги. Чтобы семьи были в безопасности. Чтобы после всего можно было исчезнуть без долгов и без преследования.

Макгрегор открыл записную книжку в кожаном переплёте, написал цифру, повернул страницу к собеседнику.

— Первый перевод — пятьдесят тысяч долларов. Через Цюрих, Банк Готтардо. Код — «Vesuvio». Как только будет подтверждение полной готовности — сообщи. Тогда добавим сто пятьдесят. После завершения — ещё двести.

Луккези посмотрел на цифру, кивнул.

— Достаточно, чтобы всех заинтересовать. Аванс пойдёт сразу — это важно для мотивации. Остальное — по факту. Но помни: если мы двинемся — назад дороги не будет. В Риме начнут искать виновных.

— Я в курсе. Поэтому и говорю — держи всё на паузе. Следи за его состоянием здоровья. Если оно резко ухудшится само — это будет идеальный сценарий. Мы просто поможем процессу. Если нет — ждём моего сигнала. Код — «Etna».

Луккези убрал записную книжку во внутренний карман.

— Принято. Связь через тот же почтовый ящик в Бруклине. Каждые десять дней — короткий отчёт: что говорят, кто набирает вес, кто теряет влияние.

Официант принёс закуски: тонко нарезанное прошутто, маринованные артишоки, чёрные оливки, свежий хлеб с хрустящей корочкой и маленькую миску оливкового масла с перцем. Они ели медленно, поддерживая видимость обычного ужина в итальянском ресторане.

Луккези допил кофе, заказал ещё один.

— Ты работаешь сразу по нескольким позициям. Берлин, Вена, Прага… теперь Рим. Не боишься, что какая-нибудь нить оборвётся?

Макгрегор улыбнулся — едва заметно, только уголком губ.

— Я не тяну верёвки. Я вкладываю капитал. Время — самый дорогой актив. Пока другие дерутся за флаги, границы и идеологии, мы покупаем позиции. Когда пыль осядет — мы уже будем на коне.

Они перешли к основному блюду. Луккези взял тальятелле с рагу из дикого кролика, Макгрегор — простую пасту с оливковым маслом, чесноком и пармезаном. Ели неспешно. Разговор плавно перешёл к практическим вопросам: какие текстильные фабрики в Ломбардии и Венето могут скоро подешеветь из-за новых ограничений, как лучше структурировать покупку пакетов акций через голландские и швейцарские холдинги, какие поставки шёлка-сырца ещё можно провести до полного ужесточения валютного контроля.

— Если законы станут строже, — заметил Луккези, накручивая пасту на вилку, — многие семьи захотят выйти из бизнеса быстро. Цены упадут до минимума. Мы можем войти по самой низкой стоимости.

— Составь список компаний. Приоритет — Комо, Бергамо, Варезе. Финансирование организую в течение недели.

К половине десятого зал опустел почти полностью. Остались только двое постоянных посетителей за стойкой да официант, который протирал бокалы. Луккези допил последний глоток кьянти — они взяли бутылку десятилетней выдержки.

— Тогда до связи, Джеймс. Будь внимателен. Даже в Нью-Йорке иногда появляются лишние уши.

Макгрегор встал первым.

— Всегда внимателен. Удачи, Энрико. Держи руку на пульсе.

Они пожали руки. Луккези вышел через служебный ход, ведущий в узкий переулок. Макгрегор остался на минуту, допил кофе. Он думал о том, как тонка грань между порядком и беспорядком. Пока Дуче нужен. Но окно возможностей сжимается — так же быстро, как в Берлине, Вене и Праге.

Он расплатился наличными, оставил щедрые чаевые, вышел на улицу. Такси уже ждало у тротуара. Макгрегор сел на заднее сиденье, назвал адрес отеля на Парк-авеню. Машина тронулась плавно, увозя его сквозь огни Манхэттена. Впереди ждали новые цифры, новые имена, новые расчёты.

* * *

Рим. Апрель 1938 года.

Муссолини находился в своём кабинете уже с семи утра. Он предпочитал начинать день рано — пока город ещё не проснулся полностью, пока телефон молчит, а курьеры не принесли свежую пачку телеграмм. Сегодня на нём была та же чёрная рубашка, но пуговицы на манжетах расстёгнуты, рукава закатаны выше локтей. На столе привычный беспорядок: карты, раскрытые папки, несколько исписанных листов, синий карандаш, который он крутил в пальцах, когда думал. Глобус стоял чуть сдвинутым в сторону.

Он читал последнюю сводку из Анкары — короткий текст, отпечатанный на машинке, с пометками красным карандашом. Рядом лежала фотография: размытый снимок грузовика у перевала, ящики с немецкой маркировкой, частично скрытые брезентом. Муссолини отложил лист, потёр висок. Голова была ясной, но в животе уже несколько дней ощущалась постоянная тяжесть — не острая боль, а именно тяжесть, как будто внутри положили горячий камень.

Дверь открылась. Галеаццо Чиано вошёл в кабинет. На нём был лёгкий серый костюм, почти летний, белая рубашка, галстук цвета тёмной вишни. В руках — тонкая папка из мягкой кожи.

— Доброе утро, дуче.

Муссолини поднял взгляд.

— Доброе, Галеаццо. Садись.

Чиано опустился в кресло напротив, положил папку на край стола, но не спешил её открывать. Вместо этого внимательно посмотрел на Муссолини.

— Как ты себя чувствуешь сегодня?

Муссолини коротко улыбнулся.

— Замечательно. Спал пять с половиной часов. Проснулся без головной боли. Всё нормально, жить буду.

Чиано перевёл взгляд ниже. На столе, чуть в стороне от карт и бумаг, стояла знакомая бутылка граппы — без этикетки, с тяжёлой гранёной пробкой. Рядом — широкий стакан, на дне которого ещё оставалось немного прозрачной жидкости.

— У тебя же язва, — сказал Чиано спокойно, без осуждения. — В марте ты три дня почти ничего не ел. Врачи предупреждали, что пить алкоголь сейчас —