Метемпсихоз - Борис Вячеславович Конофальский

- Эти пигментные разводы, пятна…

И тут четырёхпалая лапа седого тянется к Горохову, и эти пальцы… трудно даже сказать, сколько в них фаланг, они неестественно гибкие… эти пальцы манят Андрея Николаевича: приблизьтесь, приблизьтесь к нам…

Горохов привстаёт на колено и чуть приближается к старику, а лапа того с неуловимой скоростью вдруг дотягивается до него, четыре длиннющих пальца овивают кисть Андрея Николаевича и ещё больше подтягивают его к старику. Пальцы тонкие, чуть влажные и холодные… Но необыкновенно сильные. Они четырьмя железными обручами вцепились в его руку… Замерли…

- Хорошая кожа, – произносит седой человек. Пальцы один за другим приподнимаются, как щупальца, и волной продвигаются выше по его предплечью. И седой продолжает: – У неё улучшенная система теплообмена. Она, из-за плотности, не позволяет теплу просачиваться внутрь организма. Уменьшает вероятность перегрева. Мы частично скопировали её у даргов. Плотная, здоровая ткань. Кроме пигмента вас ещё что-то беспокоит?

- Честно говоря, меня уже и пигмент не сильно беспокоит, - отвечает Горохов. Он не сопротивляется этим странным пальцам: пусть щупают. – Я же говорю, это была неприязнь к себе новому, она прошла уже.

- Эта неприязнь после перехода естественна, - снова заговорил пророк, а седой старик наконец выпустил его руку из своих «щупальцев», - ваш мозг, ваша эндокринная система ещё не были запущены до конца. Зачастую пробудившимся поначалу просто не хватает серотонина… Обычно люди приходят в себя после пробуждения месяц или даже два. А когда сердце и кровеносная система включаются на полную, когда в организме появляются нужные микроэлементы и питательные вещества, тогда эндокринные механизмы и запускаются. Значит, вы теперь себя чувствуете лучше?

- Я чувствую себя хорошо, уверенно. И хотел бы поблагодарить вас, Всеблагой, что вы вылечили меня от грибка. Насколько я знаю, даже на севере от него ещё не лечат.

Пророк снова чуть заметно кивает головой: спасибо.

- Вам потребовалось очень мало времени, чтобы вернуться в своё нормальное состояние, – произносит тут старик.

Тут Горохов вспоминает Жанну, он думает, что было бы неплохо и её немного похвалить:

- Мне в немалой степени помог мой куратор. Она у вас толковая. Тактичная и деликатная… В первые дни, дни нескончаемого раздражения… мне всего пару раз хотелось её убить.

Его шутка повисла в воздухе вместе с тишиной. Шутку, кажется, не оценили. И после небольшой паузы Всеблагой продолжает:

- Ваши анализы подтверждают ваши слова, но про глаза никакие анализы ничего сказать не могут. Тут нам придётся полагаться на ваше мнение, я жду вашего экспертного заключения насчёт них.

- Они лучше, чем мои предыдущие, - отвечает бывший оперуполномоченный. – В прошлый раз тут у вас я и половины не мог разглядеть. Ночью, в сумерках, я вижу просто отлично. Я не знаю, как долго у меня будет такое зрение, но пока… - он качает головой. – Я могу вас только поздравить. Это великолепный оптический орган для работы ночью, – если Горохов и льстит этому подростку с прозрачной кожей, то несильно. Он и вправду был доволен своим новым зрением, и во время последних стрельб даже получал некоторое удовольствие, когда видел чёткие контуры барханов в ста метрах от себя, и очертания растений, и даже насекомых у себя под ногами, которых до новых глаз он и при свете дня не рассмотрел бы.

Пророк едва заметно кивает головой, принимая похвалу. И спрашивает:

- А днём?

- Днём в очках – неплохо. Главное – не таращиться на солнце. Вообще лучше заходить от него. Чтобы оно светило в спину.

- А иначе? – продолжает интересоваться Всеблагой.

- От прямого света даже через очки… плывут белые пятна.

- Избегайте прямых лучей, у вас очень чувствительная сетчатка, очень восприимчивая, она, если можно так сказать, «тонкая», – говорит пророк. – Большие массивы света её перегружают и даже могут наносить повреждения.

- Я теперь ночной человек, - соглашается Горохов, – я уже понял это.

И тогда юноша с прозрачной кожей тихо произносит:

- Спасибо вам, Ван. При следующей встрече наш друг, - конечно, он имел в виду Горохова, - после, так сказать, полевых испытаний расскажет нам что-нибудь о своей новой коже.

Седой старик со странными ладонями без всякого усилия, как молодой, тут же поднимается с ковра и кланяется пророку:

- Во имя будущего, Всеблагой.

- Только во имя его, - отзывается пророк. Седой кивает Горохову и бесшумно, по мягким коврам, покидает помещение, уходя куда-то за занавеску, за спину юноши с прозрачной кожей, мимо Скорпиона.

И когда он исчезает, Всеблагой снова начинает говорить:

- Вы хотели видеть Церен, вы её увидели?

Это непростой вопрос, и бывший оперуполномоченный решает говорить всё как есть:

- Даже и не знаю. Мне показали какое-то тело; была ли это она… - он качает головой. – Я не смог понять.

- Да-а… - медленно произносит пророк. – Да-а… Всё дело в том, что вы очень близки к истине… Я благословил её на самое глубокое перерождение, что было в моей практике. Это была рискованная процедура… Но иного выхода у нас не было. Церен уже прожила несколько человеческих жизней, ей необходимы самые глубинные изменения… Она… ей придётся заменить, обновить почти половину всех её клеток… Почти половину. Пока всё идёт хорошо. В том числе и благодаря привезённой вами первожизни. Но сколько в новой Церен останется от старой… сколько процентов её души очнётся в новом теле, сколько воспоминаний останется в её обновлённом мозге, я даже не берусь предсказать. Двадцать процентов, тридцать… А может даже… десять. Боюсь, что той Церен, что мы с вами знали, мы уже никогда не увидим. Я понимаю, она вам не совсем чужая, у вас с нею есть общие дети. Но вы, как мне передали, не стали с ними встречаться.

«Не чужая? Ну, хрен её знает, она вообще-то отправила меня на переработку в блок пришлых. А общие дети… Так это только с её слов, слов лживой и, в прямом смысле, гнилой твари, что прожила кучу жизней за счёт… жертвователей».

К тому же Андрей Николаевич ни секунды не сомневался, что сам Всеблагой был в курсе того, что Люсичка-Церен была готова за склянку с реликтом отправить папашку своих детишек в биобак пришлых. Так что и ему он не очень-то