Метемпсихоз - Борис Вячеславович Конофальский

- Я вас обрадую, - говорит тут Всеблагой, - десять-двенадцать лет до начала необратимой реакции работали старые корпуса, сейчас мы делаем ботов с таким сроком эксплуатации. Ваш корпус вообще экспериментальный, он должен служить пятнадцать лет минимум до начала увядания, это при высоком эксплуатационном напряжении, в котором вы прожили всю свою жизнь, а вообще я закладывал в него двадцать лет, так что у вас есть время.

- Я вам очень благодарен за это, Всеблагой, - Горохов тут даже склонил голову в ритуале почтения.

- Я вам тоже, - вдруг говорит маленький человек, укрытый тканью, - вы выполнили своё обещание, принесли нам первожизнь и, судя по тому корпусу, в котором вы к нам вернулись, это далось вам нелегко…

«Нелегко! Это слишком мягко сказано».

-… а первожизнь нам очень, очень нужна, вы нас выручили, и Церен, и меня в том числе.

- Пророк, объясните мне, что это за вещество. Я понимаю его ценность, но не могу понять сути, – просит бывший оперуполномоченный.

- Это живой белок, первая клетка, предвестник стволовых клеток, из него можно вырастить любую живую ткань, кроме растений, разумеется. Но помимо этого, первожизнь на молекулярном уровне обладает связывающей внутренней структурой, которая позволяет реликту самоорганизовываться.

- Самоорганизовываться? – переспрашивает Горохов. – А что это значит?

- В определённых условиях, при достаточном количестве питательных веществ, первожизнь может самоструктурироваться в живой организм. Причём в каждом случае это будет организм, приспособленный к своей среде. Мы думаем, что из него и образовалась жизнь на нашей планете.

- То есть это вещество и есть жизнь, – понимает Андрей Николаевич. – Значит, оно может жить, при нужном количестве питательных веществ, долго?

- Оно может жить вечно, – поправляет его пророк. – Колонии этих клеток могут жить и развиваться вечно, у этих клеток нет ограничения количества делений.

- Аяз говорил мне, что пробирку нужно держать на солнце, тогда реликт не погибнет три месяца, – вспомнил Горохов.

- Реликту нужен азот; его нужно держать на солнце, а лучше в среде с повышенной радиацией, и при доступе к азоту. Тогда реликт будет медленно, но расти. Чем выше уровень солнечной радиации и больше азота, тем быстрее будет происходить процесс митоза, деления, – поясняет Всеблагой. – В закрытой ампуле вещество даже на солнце проживёт полгода, год в лучшем случае. Не думаю, что больше.

Тут бывший оперуполномоченный понял, что правильно делал, когда решил поторопиться и покинуть убежище. С оставшимся у него реликтом нужно было что-то решать. Если, конечно, с ним ничего не случилось.

- Значит, реликт важен для вас? – уточнил он на всякий случай.

- Чрезвычайно, - отвечал ему хрупкий юноша. – Все остальные нужные для перерождений вещества мы научились синтезировать, и для обычных, стандартных конструктов реликт необходим в микроскопических количествах. Но для разработки новых органов, новых корпусов нам нужно много вещества, для глубоких перерождений нам тоже нужно много вещества. Например, ваш новый корпус обошёлся нам в два процента от того, что вы нам доставили, на корпус Церен мы потратили почти пять процентов той первожизни. На мой новый переход уйдёт ещё около пяти. Того реликта, что вы нам привезли, хватит на год, или чуть больше.

- А если я добуду вам ещё? – Горохов хотел знать, что пророк предложит ему за ещё одну пробирку. И тот сделал ему очень щедрое предложение:

- Если вы добудете мне ещё две ёмкости, то я обещаю вам следующий корпус, после того как этот ваш вступит в процесс увядания, – и так как Андрей Николаевич ничего не сказал после этого, а лишь кивнул в ответ, юноша с прозрачной кожей продолжил: – У вас есть какие-то мысли на этот счёт?

- Есть… есть… я подумал, что можно ещё раз наведаться в тот блок, к которому водил меня Аяз.

- А вы найдёте его? – интересуется пророк.

- Найду, - думая о чём-то, машинально отвечает бывший оперуполномоченный. И тут же отвлекается от своих мыслей. - Да, я запомнил, где это, я неплохо знаю те места.

- Но это опасно, - пророк понимает это.

- В пределах разумного риска, так что – можно попробовать, – размышляет Андрей Николаевич.

- Там повышенная радиация, – напоминает ему мальчик под покрывалом.

- Это я испытал на собственной шкуре; я даже не понял, какой вид радиации там был, я провёл там много времени из-за того, что потерял сознание, - замечает ему бывший оперуполномоченный, - в следующий раз, если я пойду туда, то уж наверняка подготовленным.

- Андрей Николаевич, - продолжает пророк. – Я бы не хотел, чтобы вы погибли. Я хочу вам напомнить, что ваши глаза, ваша кожа, да и весь ваш геном в целом – это экспериментальная модель. Усовершенствованная, разработанная для тяжёлых условий. У нас к вам много вопросов, мы надеемся, что всё последующее время, отведённое этой модели, будем получать анализы и замеры, а также ваши личные наблюдения. Особенно насчёт ваших глаз. Мы считаем эту оптическую модель очень перспективной, хотя и немного хрупкой. И поэтому нам важно, чтобы вы не пропали без вести где-нибудь в пустыне в первый год эксплуатации корпуса.

- Уверяю вас, что я тоже хотел бы этого избежать, - заявляет Горохов и думает, что новое его тело – явное подтверждение того, что ему удалось убедить руководство убежища в своей ценности. Иначе ему бы не выдали такой корпус.

И словно в подтверждение этой его мысли, он видит, как к нему тянется один из жгутов Скорпиона, что так и сидел за пророком во время всего их разговора и не шевелился; а на конце его жгута перед страшной иглой белел кусочек металла, это был знак. Горохов сразу понял, что это монета с пауком. Андрей Николаевич подставляет ладонь, и монета падает ему в руку.

«Пророк ничего не говорил своему Скорпиону. Или тот сам принимает решения, или они общаются как-то… без слов».

- Раз Аяза больше нет – знак ваш, – говорит ему Всеблагой. – Теперь вы представляете меня.

Андрей Николаевич снова склоняет голову в почтении,