Ада 2 - Гала Мрок

Его неизменная спутница Смоль с трудом зашла на территорию дома. Когда я увидела кобылу, моё сердце сжалось до размера спичечной головки. Передняя нога животного зияла белой костью — сломанная в двух местах, она висела на красных мышцах, а кровь кристаллизовалась на морозе, образовав колючую корку. Для лошади такой перелом равен смерти.

Мы с Джоном отговаривали Кайла от поездки, предупреждали, что кобыла может поскользнуться, не заметить под глубоким снегом яму или какое-либо препятствие и повредить себя или всадника. Но Кайл, как обычно, самый умный и крутой: с ним такого никогда не случится. Никогда не говори «никогда». Результат не заставил себя ждать. Благородное животное пострадало.

Джону пришлось прекратить мучения Смоли. Я не смогла смотреть на это, не смогла слышать этот последний вздох, который был громче любого крика.

Я спряталась в подвале, чтобы ничего не видеть, не слышать, не чувствовать.

Около двух часов дедушка Джон разделывает тушу наверху, а я сижу тут и пускаю сопли, злясь на себя за эту слабость и ещё сильнее — на Кайла за то, что он виновен, но ведет себя как нивчем не бывало.

Он останавливается в шаге от меня, и я чувствую его тяжёлый, неловкий взгляд.

— Ада… — начинает он, голос хриплый.

Я не поворачиваюсь. Смотрю на баллоны, на ровные ряды банок, на эти маленькие стеклянные крепости, в которых спрятано лето, солнце, тепло — всё то, чего сейчас так не хватает.

— Не надо, — выдавливаю сквозь зубы. — Просто… уйди.

— Я знаю, что ты злишься. И ты имеешь право…

Он замолкает, тишина становится густой, почти осязаемой. Слышно только, как гудит вентиляция и как где-то размеренно капает вода.

— Я не просто злюсь. Я в бешенстве, — продолжаю я, всё так же не глядя на него, потому что если посмотрю — либо заплачу, либо ударю. — Она тебе верила. А ты… ты просто взял и убил её.

— Прости, но так вышло.

Поворачиваюсь к нему, смотрю прямо в глаза — и не вижу там ни капли раскаяния, ни тени сочувствия. Только привычную дерзость, будто всё, что только что произошло, — не больше чем шалость, не стоящая и минуты раздумий.

— Знаешь, мне кажется, что когда-нибудь и со мной может выйти так, — сдержанно говорю ему.

Кайл тяжело выдыхает, заправляет мои волосы за ухо. Пальцы холодные, и от этого прикосновения по коже не бегут привычные мурашки, не вспыхивает искра — только расползается ледяное презрение, горькое и тяжелое.

— Ты, как всегда, всё гиперболизируешь, — ухмыляется он. — Это всего лишь животное, а в твоих глазах столько ненависти, будто я виновен в гибели Джона, а не кобылы.

— Какой же ты сейчас мерзкий, — с прищуром выплевываю слова.

— Сейчас я исправлю это, — он наклоняется, легко касается моих губ.

Отворачиваю голову, но он не отступает, продолжает напирать. Прижимает меня спиной к металлическим стойкам — холод просачивается сквозь ткань водолазки.

— Наконец-то мы одни, — его руки ложатся на мои ягодицы. — Я соскучился по этой сочной заднице.

Пытаюсь оттолкнуть его, но это как биться о каменную стену.

— Кайл, отвали. Мне не нравится твоё потребительское отношение ко мне.

Он лезет под кофту, будто не слышит ни слова.

— Раньше тебе всё нравилось. Решила поиграть в недотрогу? — он игриво двигает бровями, проводит языком по моей шее, и меня передергивает от отвращения.

— Прекрати, — толкаю его ладонями, вкладывая в этот толчок всю накопившуюся злость.

— Да что с тобой?! — он хватает меня за запястья, сжимает чуть сильнее, чем нужно, и в его глазах мелькает раздражение, смешанное с непониманием. — Ада, ты изменилась. Стала как старая карга — постоянно ворчишь и всем недовольна!

Рывком дергаю руками, освобождаясь из его хватки. Кожа горит там, где он держал.

— Так вали отсюда. Найди себе ту, которая будет тебе под стать, — шиплю ему прямо в лицо. — Ты, видимо, этим и занимаешься каждый день.

На секунду между нами повисает тяжелая тишина — он смотрит на меня, будто пытается разглядеть в моих глазах шутку. Но там нет ничего, кроме усталости и горькой ясности: всё, что было между нами, сейчас рассыпается на острые осколки, и собирать их никто не собирается.

Кайл отступает на шаг, опускает взгляд, проводит ладонью по затылку — этот жест вдруг делает его не дерзким хищником, а просто уставшим, запутавшимся парнем, который не знает, как вернуть то, что сам же и сломал.

— Вот так просто? После всего, что между нами было? — он склоняет голову к плечу.

— Я прошу тебя просто не трогать меня сейчас, — выдыхаю, стараясь не сорваться, не дать злости снова взять верх. — Ты продолжаешь меня провоцировать, даже когда я прямо говорю, что мне нужно остыть.

— Я могу вообще уйти. Навсегда, — бросает он, слова звучат как удар.

— Решил манипулировать мной?

— Констатирую факт, — отвечает ровно.

— Если тебе плевать на меня, то вали куда хочешь, — говорю, а сама слышу, как дрожит голос, и ненавижу себя за эту дрожь.

— Получается, тебе тоже плевать на меня?

— Во-от, теперь всё стало на свои места, — ядовито усмехаюсь, качаю головой. — Ключевое слово — «тоже». Какого чёрта происходит, Кайл?

— Я уже сотню раз тебе говорил! — он взрывается, резко разворачивается и начинает ходить из стороны в сторону, сжимая и разжимая кулаки. — Мне плохо здесь! Я задыхаюсь в четырёх стенах. Мне надоело сидеть со стариком, слушать одни и те же истории по кругу. Мне нужна воля! Нужна работа. Мне нужно чувствовать себя нужным и важным! Я погибаю тут, Ада, пойми ты это наконец…

Он останавливается и смотрит на меня с такой тяжелой грустью, что на мгновение я чувствую себя чудовищем — будто это я держу его здесь насильно, будто это из-за меня он теряет себя. Но это мгновение быстро проходит, уступая место моей правде.

— А ты пойми меня, Кайл, — стараюсь говорить как можно сдержаннее, чтобы каждое слово было без лишних эмоций. — Мне тут хорошо. Я не стремлюсь занять какой-либо пост, не хочу участвовать в бесконечных боях с тварями, рисковать жизнью ради других. Меня полностью устраивает моя жизнь здесь. Я не пытаюсь быть кем-то значимым.

— Раньше ты такой не была, — он смыкает губы