Ада 2 - Гала Мрок

двери секретного сарая. Морщусь при виде лошадиной головы — она лежит у стены, поверх своих же частей, нарезанных на куски и освежёванных. Зима служит природной морозилкой, и от этой мысли становится не по себе: практично, логично, но так бездушно. Туша накрыта черными пакетами, но ветер приподнял край, и теперь нос и один глаз смотрят прямо на меня. Тошнота подкатывает к горлу.

Глубоко втягиваю ледяной воздух. Легкие обжигает, и это приводит в чувство. Времени на рефлексию нет. Нужно успеть вернуться до того, как Джон выйдет из душа.

Ключ ложится в ладонь. Вставляю его в скважину — он входит туго. Поворачиваю. Щёлк. Звук выходит очень громким в этой заснеженной тишине.

Тяну тяжелую дверь на себя. Внутри темно, только узкая полоса света из приоткрытой двери ложится на пол, выхватывает из темноты угол полки, край ящика, что-то металлическое, тускло поблескивающее.

Делаю шаг внутрь. Запах здесь такой: старая древесина, плесень, немного машинного масла, крови и… гнили.

Протягиваю руку, щёлкаю выключателем.

Крик вырывается из глотки сам, пытаясь вытолкнуть весь ужас наружу. Отстраняюсь назад, упираюсь бедром в край тумбы, закрываю рот ладонями. Сердце каменеет от ужаса, боль разрывает грудь, как будто кто-то выстрелил в нее из винтовки.

— Мам… папа… — выдыхаю я.

Руки безвольно свисают вдоль тела, пальцы немеют. Я не хочу признавать, что вижу это.

У стены напротив стоят те, кого я любила, кто подарил мне столько любви и заботы, кого я искала, ждала, кому шептала ночами: «Только бы вы были живы». Я верила, что когда-нибудь мы встретимся. И вот мы встретились. Бойтесь своих желаний: иногда они исполняются совсем не так, как нам того хотелось.

Отец держит в синюшных пальцах кусок мяса, жадно вгрызается, с ловкостью отрывая большие куски и глотая почти не жуя. В боку у него несколько пулевых отверстий, кровь давно почернела на бирюзовой рубашке. На шее — рваная рана.

Мама… Она тянет ко мне руки, мизинец сломан, смотрит вбок. Пальцы чёрные, руки измазаны в крови и грязи по плечи. Зелёный свитер разорван на груди, молочные железы отсутствуют — следы от зубов говорят о том, что их съели. Ее шикарные темные волосы, которыми я так восхищалась, сейчас сбиты в один сплошной ком, редкие пряди прилипли к искаженному злобой и голодом лицу. Красные, безумные глаза светятся яростью, низкий рык вибрирует из оскаленного рта. Ошейник не даёт ей схватить меня, цепь лязгает при каждой ее попытке рвануться вперёд. Буквально метр — и Сиера схватит меня в объятия. Смертельные объятия. Объятия, которые закончат все земные мучения, стоит только сделать пару шагов.

Я не могу пошевелиться. Не могу закричать снова. Не могу даже дышать. Мир померк. Слезы текут по щекам.

За спиной раздается тяжелый, знакомый шаг. Медленный скрип снега.

Джон.

Он останавливается рядом, не смотрит на меня, не пытается увести. Он смотрит туда, в угол, где стоят мои родители.

— Почему? Почему ты обманывал нас? — сжимаю кулаки до боли в костяшках, эта боль хоть немного заземляет, не дает рассыпаться на осколки. — Ты ведь всегда учил — не лгать своим. А сам… сам столько времени врал.

— Я не смог, — хрипло отвечает Джон. — Не смог разрушить твои надежды. Не смог признаться, что не уберег их. Что пришел слишком поздно. Что ничего не сумел сделать.

Он наклоняет голову, прячет лицо в ладонях, и я вдруг замечаю, как дрожат его плечи.

Солёные капли текут по моим щекам, горло стянуто бессилием, и даже плакать получается как-то глухо, без всхлипов.

— По-твоему, призрачные надежды лучше правды? — дрожащими пальцами стираю холодные дорожки с кожи, но они тут же появляются снова.

— Прости, пожалуйста… — он опускает руки, смотрит на меня, и в его глазах столько боли, что она отзывается в том месте, которое еще умеет жалеть. — Это оказалось сильнее меня. Я столько повидал на своём веку, столько смертей, столько горя, что думал: меня уже ничем не прошибешь и я все могу. А тут… тут я растерялся, как мальчишка. Я не знал, что делать.

Джон осторожно, будто боится спугнуть, обнимает меня. В моей груди борется желание оттолкнуть его как предателя — за эту ложь, — и в то же время я понимаю его. Наверное, как никто другой. Потому что и сама столько раз выбирала не говорить правду, чтобы не сделать больно. Потому что иногда правда — это топор, а не нож: она не режет, она рубит сразу большой кусок.

— Ты должен был сказать, — шепчу, утыкаясь лбом ему в плечо. — Черт…

Джон не спорит, потому что знает: я права.

Мама снова дёргает цепь, и этот лязг врезается в сознание, как напоминание: больше ждать некого. Отец глухо рычит.

— Как? Как это случилось? — закрываю глаза, стискиваю челюсти так, что зубы скрипят. В грудной клетке всё горит, с каждой секундой осознания, что в этом сарае находятся мои родители, которые стали мёртвыми тварями, во мне умирает что-то человеческое.

Джон со стоном выдыхает, расстегивает верхние пуговицы клетчатой рубашки. Отступает на шаг от меня.

Сиера и Марк тут же реагируют: вдвоём клацают зубами, хватают пальцами воздух в полуметре от Джона, пытаются ухватиться за желанную добычу.

— Я без перерыва искал вас всех, — начинает Джон. На лбу у него испарина, хотя мороз давит такой, что пробирает до костей. — Рыскал по округе в надежде успеть… Я… я нашёл их неподалёку от Мрока. Даже после смерти они не расстались. Ада, они шли сюда. Понимаешь? Они шли по направлению к дому. Значит, они все понимают…

Плечи Джона дрожат, он начинает рыдать — не всхлипывать, а именно рыдать, тяжело, с надрывом, как плачут мужчины, которые переживают самое страшное горе в своей жизни.

— Знаешь, когда я их увидел… думал, умру на месте. Мой сынок… он шёл впереди, Сиера, хромая, следовала за ним. Они шли ко мне. Ко мне. И я должен был… должен был сделать то, что делают, когда уже ничего нельзя исправить. А я не смог. Рука не поднялась. Я притащил их сюда, приковал, кормил, держал, чтобы… чтобы они не стали хуже. Чтобы не тронули никого. Чтобы хоть так сохранить их.

Смотрю на этого мужчину, который всегда был уверенным, большим и сильным, который всегда знал, что делать и как правильно, будто у него внутри был компас, не сбивающийся ни от метели, ни