Ада 2 - Гала Мрок

всё ближе, сердце гулко бьёт о рёбра, будто пытается вырваться наружу, чтобы первым добежать до знакомого порога. Пытаюсь проглотить ком, но во рту настолько сухо, что язык прилипает к нёбу.

— Есть кто дома? — выкрикивает Кайл.

От неожиданности я подпрыгиваю всем телом — чуть ли не сваливаюсь с Мрака, только в последний миг успеваю вцепиться в луку седла. Сердце, которое и так колотилось где-то в горле, теперь вообще перестаёт понимать, где ему положено быть.

— Ты вообще нормальный? — выпучив глаза, шиплю как змея.

— Не-а, — улыбается он.

— Конченый… — качаю головой, в которой шумит кровь.

— Кого там, хер принёс? Уходите, пока я вам бошки не посносил! — раздается командирский голос Джона, резкий, грубый, но такой знакомый, что от него внутри всё сжимается и тут же расправляется, будто затянутый узел наконец поддался. И моё сердце, только что метающиеся в груди, вдруг выпускает сотню счастливых бабочек.

— Дед… живой… — шепчу я и, не в силах больше ждать, спешиваюсь.

— Свои, открывай, — Кайл тоже твердо спрыгивает на землю.

Несколько секунд тишины — долгих, тягучих.

— Деда, это мы, — первой решаю подать голос.

— Да ёб вашу мать, кто там играться со мной вздумал?! — замок щёлкает, калитка резко распахивается, и на пороге стоит он — Джон. Высокий, плечистый, с темными глазами и такими же тёмными кругами под ними, будто он не спал с того самого дня, как мир погрузился в ад.

— Привет, — улыбаюсь во весь рот, что даже щеки сводит. Перед этим рослым мужчиной с его вечной строгостью и такой же вечной заботой я снова становлюсь той самой девчонкой, которой всегда хотелось просто уткнуться ему в плечо и выдохнуть: «Всё плохо, помоги».

— А… Ада? Кайл? — Джон задерживает дыхание, явно не веря своим глазам, и на секунду становится похож не на сурового командира, а на человека, который слишком долго боялся услышать плохие новости и теперь не знает, как поверить в хорошие.

Мой подбородок начинает дрожать, и маленькая девочка, которую я прятала внутри себя, больше не хочет сидеть тихо. Она рвётся наружу, рвётся в объятия, к этому человеку, который столько раз вытаскивал нас из беды.

Подбегаю к нему, он сгребает меня в охапку своими ручищами, прижимает к груди так крепко, что становится трудно дышать. От него пахнет табаком, кофе и сливками — странное, но такое родное сочетание.

Вдыхаю этот родной аромат, и с ним приходит то самое чувство безопасности и спокойствия.

Мы сделали это. Мы добрались. Джон жив. Я дома. Наконец я дома.

Кайл делает шаг вперёд, чуть наклоняет голову, будто не хочет мешать этому моменту, но и не хочет оставаться в стороне. Джон на секунду отпускает меня, хлопает его по плечу — крепко, по-мужски, без лишних слов.

Наконец можно опустить оружие, снять тяжёлые ботинки и сказать: «На сегодня бой окончен. Я в безопасности».

Глава 24

На массивном дубовом столе — ваза с карамельными конфетами и баранками, краснобокие яблоки. Кайл жадно уплетает яичницу, жареную на сале.

Джон, обхватив большую кружку, устало улыбается и смотрит на меня.

Делаю глоток крепкого чая с ромашкой и мятой. Горячий, чуть терпкий, он медленно стекает внутрь, и с каждым глотком внутри будто что-то оттаивает.

Из хорошего — мы дома, дедушка Джон жив и здоров. Из плохого — мир всё так же идет ко дну, связи нет, родителей тут тоже нет.

Кайл на секунду замирает с вилкой в руке, косится на меня, потом на Джона, явно чувствует эту немую тяжесть. Пододвигает тарелку с моей порцией яичницы:

— Ешь. Голодовкой ничего не изменить.

Беру вилку, накалываю поджаристый кусок бекона, закидываю в рот — хрустящая корочка ломается, и вкус домашней пищи взрывается на вкусовых сосочках, наполняя рот слюной.

— Спасибо, очень вкусно, — благодарю Джона, отправляя в рот следующий кусок.

На секунду закрываю глаза, чтобы удержать это ощущение: тепло, специи, дымный привкус сала. Пусть хоть эти несколько секунд будут только про еду, а не про пустые надежды.

— На здоровье, деточка, — он кивает, отхлёбывает чай.

Едим в тишине, каждый в своих мыслях.

Моя надежда на то, что мама с папой живы, практически утонула. Она ещё делает отчаянные попытки выбраться из толщи приведенных аргументов, о том, что они мертвы. Но со здравым смыслом не поспоришь. Родители должны были добраться сюда раньше нас. Им нужно было преодолеть гораздо меньшее расстояние. Связи с ними нет. Джон сказал, они связывались последний раз примерно в то же время, что и с нами.

Возможно, до меня ещё не до конца дошло осознание. И я пока не увижу их живыми… или мёртвыми — не поверю в то, что с ними случилось. Эта мысль царапает изнутри, но я не даю ей завладеть моим разумом.

Кайл отодвигает пустую тарелку, вытирает рот салфеткой и наконец поднимает взгляд на Джона:

— Что у тебя тут? Тварей много?

Джон ставит кружку на стол. Потом медленно выдыхает, плечи опускаются.

— Тут спокойно. Изредка появляются мертвяки. Видимо, путники, которым не повезло дойти до безопасного места.

— А живые приходят? — Кайл откусывает яблоко, сок брызжет мелкими каплями на стол.

Джон кивает:

— Бывает. Но я никого не пускаю. Чужаки — это опасность. Риск заразы, риск того, что им захочется завладеть столь жирным куском и пустить мне пулю в лоб, очень велик. К чужакам доверия нет, запомните это. Сейчас каждый будет звереть, терять всё человеческое, только бы спасти свою шкуру и шкуру своих близких.

Я встреваю в их беседу со своими переживаниями:

— Деда, а ты не пробовал выехать на встречу? Может, папа с мамой застряли где-то по пути… Может, сидят на какой-нибудь базе, ждут, когда станет безопасно…

— Пробовал, — Джон разворачивает конфету, забрасывает её в рот. — Я объездил всю округу, съездил в Мрок, нигде не нашёл их следов. Никто их не видел.

Он замолкает на секунду, крутит в пальцах фантик.

— Ада, будем ждать, — продолжает он тихо. — Надежда ещё есть. А вдруг приедут. Вы же приехали, хотя я уже и не надеялся увидеть вас. Думал, что эти стены так и останутся стоять никому не нужные, а я буду сидеть здесь, слушать мысли, вспоминать ваши голоса и выть от бессилия, что не смог никого