Звони в колокола - Куив Макдоннелл

хозяину законный сон. Она даже внутренне подготовилась к тому, что на нее наорут прямо с порога. Но этого не произошло. Что было еще более странным, ведь ее дурная слава среди местных завсегдатаев основывалась на слухах о том, что она содействует полиции.

Народец не жаловал полицию. Ханна не знала подоплеки этого почти единодушного чувства, но оно казалось на редкость искренним и всеобщим. Говорили, что полиция всего лишь орудие Основателей, тех самых бессмертных пиявок, что буквально высасывают жизнь из Народца; и этого, пожалуй, было вполне достаточно для ненависти. Учитывая все это, тот факт, что за ней в паб вошел инспектор полиции Большого Манчестера, хотя и без формы, но с таким видом, будто она на нем надета, делал ситуацию, мягко говоря, далекой от идеала. Она пыталась отговорить Стерджесса, но тот и слушать не желал. Они только что навестили несчастную Уилкерсон в больнице, и настроение у инспектора было мрачным, он явно искал повода для драки. Так что Ханна вошла, готовая в любой момент пригнуться, если в их сторону полетят не только косые взгляды.

Оказалось, зря волновалась. На их появление никто не обратил ни малейшего внимания. Причина была проста: все до единого посетители битком набитого паба сгрудились полукругом, в центре которого спиной к двери стоял Джон Мор. Не нужно было видеть его лицо, чтобы понять, что это он. Ханна подозревала, что на планете нет комнаты, где Джона Мора не узнали бы мгновенно. В этом же зале повсюду висели потрепанные рождественские украшения, облезлая мишура и гирлянды из наполовину перегоревших лампочек, которые создавали атмосферу скорее тягостной обязанности, чем праздника.

Высокий мужчина поднял руки и утихомирил шум голосов.

– Так, – твердо произнес он, – все успокоились. Меня попросили вынести решение, и, как хозяин этого заведения, я его вынесу. И всем лучше помнить: по закону этого дома, мое слово – закон.

По залу пронесся нестройный гул неохотного согласия.

– И, – продолжил Джон Мор, – если кто-то из вас решит наплевать на закон дома, будьте уверены – я и пальцем вас не трону. Для этого у меня есть Марго.

По залу пробежал нервный смешок. Тот самый, который означал: пускай угроза и облечена в яркую перчатку юмора, внутри скрывается вполне реальный кулак суровых фактов.

– Теперь дальше, – продолжил он. – Ларкин, шаг вперед. Пусть тебя услышат.

Приземистый мужчина в толстых очках подчинился и нервно улыбнулся толпе. Если бы взгляды могли убивать, его бы распылило на атомы в ту же секунду. Как бы то ни было, едва он представился, на него обрушился шквал оскорблений.

– Не заставляйте меня снова повторять правила, – прорычал Джон Мор голосом человека, у которого заканчивается терпение. – Итак, мистер Ларкин полгода назад основал клуб любителей индейки. Любой желающий мог вступить, откладывать понемногу каждый месяц и к Рождеству получить прекрасную птицу.

Ларкин кивнул, словно стремясь подтвердить факты, с которыми все были согласны.

Джон Мор поднял листок бумаги.

– У меня есть список членов этого клуба. Будет ли невежливо с моей стороны напомнить им всем, каждому из них, что я предупреждал их всех вместе и несколько раз по отдельности, что это плохая идея?

– Что значит слово “невежливо”? – крикнул пожилой женский голос.

Несколько человек засмеялись.

– И вы все тоже заткнитесь! – рявкнула обладательница голоса. – Тут некоторые ржут, а сами забыли, кто им мази делает от определенных проблем.

– Не волнуйся, Леонора, – быстро сказал Джон Мор, – не волнуйся. Как бы то ни было, настал час расплаты…

Один мужчина издал громкий рев восторга.

– В плане доставки индеек, – уточнил Джон Мор. – Еще хоть звук, Джей Пи, и я тебя отлучу.

– Но Рождество же, – взмолился тот. – Человек имеет право на выпивку.

– Я не выпивку имел в виду под отлучением. Марго до сих пор помнит тот трюк, что ты выкинул с арбузом.

По пабу прокатилось несколько смешков.

– К делу, – возобновил тему Джон Мор. – До меня дошли сведения, что возникли некоторые проблемы с тем, что можно с натяжкой назвать контролем качества.

– Я известен тем, что поставляю только лучший товар! – запротестовал Ларкин.

– Во-первых, – отрезал Джон Мор, – в этом суде ты говоришь, только когда тебе разрешат. А во-вторых, Ларкин, на эту чушь даже твоя родная бабка не купится.

– Он бы ее и не узнал, – выкрикнул кто-то из глубины зала. – Он ее продал, когда еще пацаном был.

Это вызвало одобрительный взрыв хохота, и даже Ларкин, казалось, оценил шутку, вымученно улыбнувшись.

– Предъявить Улику А, – скомандовал Джон Мор.

Марго, которой до этого нигде не было видно, внезапно материализовалась перед ним. В одной руке она держала нечто, напоминающее индейку, в другой весы. Ханна испытала легкое удовлетворение, заметив, что даже завсегдатаи “Приюта Кэнки” невольно поежились от ее внезапного появления.

– Итак, – произнес Джон Мор, водружая весы на ближайший столик и принимая тушку, – этот экземпляр предназначен для Фионнуалы, верно я понимаю?

Ларкин, как и все остальные, кивнул.

– Хорошо, – продолжил он, сверяясь со списком. – Тут написано: ты подписалась на птицу весом в семь кило. Это чертовски здоровая индейка, Фионнуала. На сколько человек вы с Питом готовите в этом году?

– На восемнадцать, – отозвалась миниатюрная женщина в первом ряду. – У нашей Шивон тройняшки родились.

– Вот как? Поздравляю. Что ж, посмотрим, что тебе досталось.

Джон Мор положил птицу на весы.

– Здесь написано: семь целых одна десятая килограмма.

– Это… – начала Фионнуала, тыкая пальцем в сторону Ларкина, но ее остановила поднятая рука Джона Мора.

– Мистер Ларкин?

– Как вы сами можете убедиться, это чистейший отборный товар, и я даже не взял доплату за лишние сто граммов.

– Восхитительно, – резюмировал Джон Мор. – Марго?

Смазанным движением рука Марго с ее длинными, пугающе острыми ногтями полоснула индейку и вынырнула обратно, сжимая здоровенный булыжник.

Толпа взорвалась руганью и шипением в сторону Ларкина.

– Мистер Ларкин? – Джон Мор повысил голос, перекрывая шум.

Ларкин с лицом, на котором была написана сама невинность, в протесте развел руками.

– Неужели меня собираются винить в том, что эта птица при жизни принимала нездоровые диетические решения, которые теперь аукнулись ей после смерти?

– Чтобы прояснить, – Джон Мор снова призвал к тишине, – ты утверждаешь,