Укротитель Драконов II - Ярослав Мечников

…ты всё испортишь. ты думаешь, ты помогаешь. ты обречёшь.

…равновесие. ты ломаешь равновесие. мир держится на том, что звери покорны.

…освободишь одного, погубишь сотню. так было. так будет.

Голоса уже не смеялись. Говорили серьёзно, с тяжёлой убеждённостью, будто учитель объясняет очевидное тупому ученику.

Я выдохнул.

— Что ты такое? — спросил я вслух. Голос в Пелене звучал плоско, будто слова падали на мокрый песок и впитывались.

Шёпот продолжался. Картинка дрожала перед глазами. Никакой реакции.

— Я спрашиваю, — повторил я, чуть громче. Спокойно. — Что ты такое?

Шёпот оборвался.

Картинка погасла. Лиловый проектор свернулся, как сожжённый лист, и растворился в мути. Тени на периферии замерли.

Тишина.

Гул из глубины, тот постоянный вибрирующий фон, который я слышал каждое Купание, исчез. Шёпот исчез. Звук собственного дыхания исчез. Будто кто-то накрыл мир стеклянным колпаком и выкачал воздух.

Такого не было ещё ни разу.

Я стоял и ждал. Сердце стучало в рёбра. Тишина давила на уши.

Второй гонг. Далёкий, приглушённый, будто из-под толщи воды.

И тогда из глубины, из той тьмы, что начиналась ниже, за пределами видимости, за пределами всего, пришёл голос без направления и источника. Он был везде и нигде, и от него заныло в груди, в том самом месте, куда Пелена давила ладонью.

Истинно ли хочешь знать?

Четыре слова ровные и медленные. Вопрос, заданный с терпением того, кто готов ждать ответа вечность.

Сердце пропустило удар. Замерло, потом забилось снова, гулко и неровно. Страх поднялся откуда-то из живота. Мгла ответила. Впервые за все Купания, за все мороки и шёпоты, она ответила на прямой вопрос. И это меняло всё. Потому что мороки были ненастоящими, а это было настоящим. Во всяком случае это так ощущалось в этот момент.

Хочу ли я знать? Что именно? Что скрывается за шёпотом? Что лежит в глубине? Кто задаёт вопросы голосами драконов из моего сна?

Страх сидел в горле, но я вспомнил клетку. Вспомнил каменного, который грел меня во сне. Вспомнил жёлто-бурые глаза, в которых стояло спокойное признание.

— Да, — сказал я. — Хочу.

Тишина долгая, давящая. Потом вернулся гул издалека, из самых глубин. Вибрация нарастала, поднималась через камень, через ноги, через кости, заполняя грудную клетку тяжёлым гудением. Пелена вокруг потемнела.

— Так что ты? — спросил я.

Третий гонг.

Из гула проступил шёпот. Тихий, будто кто-то говорил из-под воды или из под земли. Я прислушался, задержав дыхание. Отдельные звуки, обрывки.

…сон…

Пауза. Гул.

…я…

Пауза длиннее. Вибрация в костях.

…земли…

И ещё, совсем тихо, почти неразличимо:

…есть…

Я сделал шаг вперёд, вглубь. Глупо, опасно, но что-то толкнуло, и я подчинился. Ещё шаг. Пелена сгустилась вокруг головы, тяжелее и плотнее. И голос стал чуть яснее. Слова перемешивались, наползали друг на друга, рассыпались и собирались заново, как осколки мозаики в мутной воде.

…сон… я… земли… есть…

Я есть сон земли.

Четвёртый гонг.

Глухой, далёкий. Мой гонг. Последний.

Я развернулся. Фраза осталась в голове, впечатанная в память, как клеймо. Обдумаю потом. Сейчас нужно идти.

Первый шаг. Второй. Третий. Ноги двигались тяжело, Пелена будто загустела вдвое, но я знал направление. Вверх. К берегу. К воздуху.

На пятом шаге навалился сон — мгновенный, обволакивающий, как одеяло, накинутое на голову. Веки потяжелели так, будто к ним привязали камни. Мысли поплыли, расфокусировались. Ноги сделались ватными, колени подогнулись. Тело вдруг забыло, зачем оно стоит и куда идёт.

Такого раньше не было никогда. Даже в самые тяжёлые Купания, когда голова плыла и морок лез в уши, сон не приходил так с такой силой.

Ещё шаг. Ноги еле двигались. Каждое движение как через глину. Хотелось остановиться. Сесть. Лечь. Прямо здесь, на мокром камне, свернуться, закрыть глаза и…

Сзади, из глубины, всё тот же голос.

…я есть сон земли…

И ещё, тише, ласковее:

…я есть в тебе. ты есть во мне…

Колени подломились. Я упал, ударившись коленными чашечками о камень. Руки ушли в лиловую жижу по запястья. Голова клонилась к поверхности. Выход рядом, может, пять шагов, может, семь, я чувствовал, что Пелена тут неглубокая, но встать не мог. Сон наваливался тяжестью горной плиты, вдавливал в камень.

И тогда пришло понимание простое и ясное, как щелчок.

Сон ненастоящий.

Я не хочу спать. Моё тело не устало настолько, чтобы отключиться на ходу. Я спал ночью, спал потом в клетке. Это не усталость, а морок. Такой же морок, как шёпот, как картинки с Искрой, как голоса мёртвых драконов. Только другой формы. Через тело. Через ощущение сна, которое Пелена вложила в мои мышцы и кости, как чужую мысль.

Понимание ударило как ведро ледяной воды.

Сон слетел разом, будто его и не было. Ноги вспомнили, что они ноги. Руки упёрлись в камень. Я встал, оттолкнулся и пошёл. Быстрее. Ещё быстрее. Пелена скользила по бёдрам, по коленям и щиколоткам, и с каждым шагом отпускала. Голова вынырнула, и в лицо ударил ледяной ветер.

Я сделал ещё с десяток шагов и остановился на мокром камне берега. Согнулся, упёрся руками в колени. Дышал рвано и жадно. Горький привкус Пелены стоял во рту и горле, казалось, в самих лёгких.

Выпрямился и огляделся.

Берег в хаосе. Черви лежали на камнях, кто на боку, кто ничком. Некоторые кашляли, выхаркивая серую мокроту. Один парень, совсем молодой, из новичков, блевал на четвереньках, и никто ему не помогал. Рядом с ним ещё двое сидели, обхватив колени, раскачиваясь, с остекленевшими глазами.

Псарей на берегу не было. Ни Седого, ни Рыжей, ни других — видимо ушли в Пелену забирать тех, кто не вышел.

Трещина стоял у кромки. Лицо стянуто, морщины врезались глубже обычного. Он считал. Глаза бегали по берегу, губы шевелились беззвучно.

— Не вышли, — зашептал кто-то за моей спиной. — Двое не вышли. Или трое.

— Тихоня не вышла, — другой голос, хриплый. — И Репей. И найти не могут что ли?

Я повернулся к Пелене. Серо-лиловая масса лежала неподвижно, тяжёлая и маслянистая. Рваные языки ползли по камню, оставляя тёмные следы. Она и вправду была сегодня другой. Гуще, темнее и будто бы голоднее.

Глава 18

Я отдышался, сплюнул горькую слюну и пошёл к Трещине. Ноги слушались. Голова гудела, но держалась. Вокруг Черви лежали на камнях, скрюченные, мокрые, кто-то хрипел, кто-то блевал. Я шёл мимо них и чувствовал разницу. Тело после первого круга Закалённого восстанавливалось быстрее.

Трещина стоял у кромки, спиной ко мне.

— Трещина. Кто не вышел?

Старик обернулся. Лицо