Патриот. Смута. Том 18 - Евгений Колдаев

Поезд шел из Довмонтова города через ворота к его северной стене. Через главный проход из одной части кремля в другую.

Их встретил мрак захаба, узкого, изогнутого каменного коридора за стеной, служащего отличным защитным сооружением. Он давил, сводил с ума. Ксения дышала тяжело, нервно. Ей было страшно, невероятно страшно. А Куракин опять ощутил взгляды из мрака.

Чувствует ли она их? Видит ли? Или это только ему мерещится?

Сцепил зубы, положил руку на рукоять дорогой сабли и шел вперед. Креститься при людях ему казалось глупой затеей. Это показало бы страх темноты, его слабость. Перед кем? Перед бабьем! Женами бояр. А значит сплетен — то потом будет больше, чем дел. Эти женушки сейчас смотрели за каждым его шагом, за каждым действием. Потом все это потечет в уши их муженьков и разольется единой молвой уже завтра. Кто, что и как сделал на свадьбе царя и царицы.

Он знал это, скрипя зубами шел вперед, вел невесту рядом.

Она подчинялась, склонив голову и не поднимая взгляда. Двигалась сбоку, поддерживаемая служанкой и окруженная свахами, как и должно быть по традиции.

— Что творишь?..– Донеслось до ушей Ивана Семёновича. — Что творишь ты?..

Он дернулся, зыркнул по сторонам, но это был только ветер, гуляющий и свистящий в узком коридоре. Никто не мог ему сказать этих слов. Ведь голос принадлежал человеку, умершему давно, очень давно. Его предку.

Наконец-то они вышли к Троицким воротам. Из тьмы к свету. Только вот небо было серым, солнце хоть и поднялось над горизонтом, но пряталось сегодня за тучами. Да и ветер, сильный ветер поднимался, трепетал платья, бил в лица.

Они сократили путь. Решили не заходить в иные соборы на богомолье, поскольку собирались дольше положенного. Двинулись сразу к Вечевой площади перед Троицким собором. Здесь их поезд должен был влиться в поезд жениха.

Но! Его не было!

Злость накатила на Куракина. Что происходит? Где все эти люди? Где Плещеев и этот князь Засекин. Где большая часть сената? Где все? Несколько служек и батюшка стояли у входа в храм, поджидали их, и тоже немного недоумевали.

Куракин резко махнул рукой, останавливая поезд. Злой походкой двинулся вперед.

* * *

Колокола гремели. Звон их перекатами гулял от одного храма к другому.

— Вставай, кусок дерьма! — Орал в дикой ярости Плещеев. Он ловил себя на мысли, что еще немного, и попросту размозжит этому ублюдку, идиоту, пропойце голову, и тогда что? Тогда всему конец.

Красный от ярости, он повернулся к трясущемуся в углу охраннику.

— Как допустили? — Служилого — то он мог избить, только вот за что? За то что их надежда Деметриус, никакой к черту не царь, а вор, и человек в целом, дерьмо.

— Го… Го… — Охранник, дернулся, вдохнул, собрался. — Претор. Федор Михайлович. Я недавно заступил. Он спал. Сопел.

— Кто сторожил до тебя? Сюда его! Как этот… Как к нему попало. Повара сюда!

Колокола гремели и Плещеев начал ощущать, что голова его начинает гудеть в такт их ударам.

— Ну что, Федор Михайлович? Что там? — По лестнице поднимался запыхавшийся князь Жирово-Засекин.

— Упился. Воняет, как падаль. Благо живой.

— Вот… Сука… — Тяжело выдохнул князь. — Как же так?

— Да вот, пытаюсь понять.

Повисла тишина. Где-то в недрах Власьевской башни слышались крики. Искали, будили повара и тех дозорных, что стояли здесь ночью. Деметриуса из поместья, из палат занятых Плещеевым, перевезли сюда два дня назад. Это было самое охраняемое место во Пскове, самое недоступное для тайных убийц и татей. А еще, оно было очень близко с собором. Далеко идти не надо. Сенат соберется, сформирует поезд жениха, и здесь встретит идущий от Довмонтова городища поезд невесты.

Казалось бы все просто!

Но каким-то образом Деметриус умудрился залить глаза этой ночью. Ему было запрещено в эти два дня делать это. Все же император должен соответстовать своей роли. Не было здесь никаких служанок, которых он лапал и пытался соблазнять, охаживать с переменным успехом. Не было тех, кто в слабости к его ложному титулу мог бы уступить и передать браги, зеленого вина, кваса, меда. Да чего угодно. Повар, человек верный и надежный, кормил его и сам проверял все продукты, чтобы не помер Деметриус от яда. Мало ли что.

И тут такое, упился. Как?

Да как, крынка имеющая характерный резкий запах, и миска с квашенной капустой и солеными огурцами на закуску.

— Претор! — Вернулся один из охранников. Бледный как мел. — Вечерней смены нет.

— Как? — Плещеев пришел в ярость, но очень быстро остыл.

Заговор, происки проклятых новгородцев. Опоили! Сволочи! Подкупили! Их длинные руки до сих пор мешают славному делу Рес-публиции.

— Тащите его во двор, разденьте и обливайте из колодца. Делайте что угодно, главное, чтобы пришел в себя. Невеста скоро будет, а жених у нас… — Он сдержался, чтобы не выдать еще каких-то злобных слов в адрес этого никчемного куска дерьма, которого они назначили на роль царя Димитрия. Императора.

Он смотрел, как пытающегося ворчать, отбиваться и ругаться Сидорку подняли под руки, стащили все, совершенно все, даже портки, и потащили двое служилых людей, охранников, во двор. Эти сделают дело. Сделают его хорошо и со всем тщанием. Ведь ненависть к самозванцу горела в их сердцах. Многие понимали, что этот человек вовсе никакой не Деметриус. Многоие из самого ближнего окружения были в Тушино, пришли с князем и самим Плещеевым. Они видели там другого человека. И им не нравилось то, что здесь творится.

Самому претору тоже не нравилось, но с Москвой нужно было что-то делать. И те, кто платил деньги на войну с Москвой, требовали чтобы у Рес-публиции имелся московский царь.

— Может найдем другого? — Прогудел отдышавшись Жирово-Засекин.

— Сдурел? — Уставился на него Плещеев. — Это как?

— Да весь Псков знает, это этот черт никакой не Дмитрий, а Сидорка. — Ответил зло князь.

Повисла тишина. В словах сотоварища по Тушинской партии было некое зерно истины.

— И что предлагаешь?

— Женись! — Усмехнулся Жировой-Засекин. — Женись на Годуновой и чем ты не царь.

— Чего?

— Скажем, что Деметриуса отравили новгородцы и он помер. А нам плевать на Москву! Мы Рес-публиция.

— Нет. Ты не понимаешь.