Патриот. Смута. Том 18 - Евгений Колдаев

просыпался, смотрел по сторонам, глазел на оружных людей, казаков и дворян, крестился. По привычке горожане начинали готовиться к худшему, собирать монатки. Вроде бы не жгли, не били и не палили, но кто знает чем это все для города станется. Ну а служилое сословие Пскова, которого было не так уж и мало, сговаривалось, собиралось. Некоторые были в курсе. Кое кого из сената Луговской смог перетащить на свою сторону, пояснив, что ничего хорошего из всей этой Рес-публиции не выйдет. Показал расчеты и сказал, что как только заемные деньги кончатся, сразу придется отдавать. Чем? Жизнями псковичей, чем же еще. А под ляхом или шведом город ходить не хотел. Лучше уж договориться как-то с этим Игорем Васильевичем.

А сейчас, понимая что Лисовский повержен, вариант договора с государем московским, признанным войском и Москвой, становился еще более перспективным.

* * *

Ксения замерла, внутри у нее что-то дрогнуло.

Страх, ужас, паника, все это куда-то исчезло. Появилась некая решимость, к которой она шла все это время. Может быть ночные молитвы, может быть все то, через что она прошла по пути от всеми любимой девочки до той, кем она стала сейчас. Отвращение к себе самой прошло. Она… только она могла искупить все грехи своего отца. И она искупала их. Всеми теми горестями, что выпали на ее душу, всеми теми ужасами и злостью по отношению к ней. Монастырь. Она так надеялась, что на этом все закончилось.

Но нет.

За страшный грех отца. Грех корысти, жадности, алчности, гневливости, зависти, чревоугодия и уныния. Была ли там похоть? Она не ведала этого, не знала. Но все остальное. Как она считала и решила для себя.

Было!

Отец так жаждал трона, так шел к нему по головам людей, что погряз во грехе. И господь послал плохому, не христолюбивому, не желающему смирить свое серцде царю, три года без лета в его царстве. А потом разбойника Деметриуса, восставшего из могилы.

И она, Ксения, должна была искупить все до капли. Замолить и ответить. Увидеть весь ад на земле.

Но.

Сейас ее искупление заканчивалось. Вот здесь и сейчас страх уходил и приходила какая-то невиданная доселе решимость. Свадьбы не будет. Пусть бьют, принуждают, творят что угодно, но она не согласится. Она бы убила себя, но это огромный грех. Пусть лучше убьют ее.

Она смотрела на несущихся всадников. Все повторялось уже в который раз. Тогда вот так они влетели и изрубили всех. Мать, брата. Всех.

Вокруг все кричали, разбегались, паниковали. Ее толкнули, потянули за руку, но она вырвалась, замерла. Хорошо что этот ее похититель Куракин далеко. Он мог бы волочь ее, принудить силой идти, оглушить и тащить на плече. Но сейчас вокруг творилась паника. И она, собрав все силы в кулак, двинулась вперед. Навстречу тем, от кого все бежали.

Она начала срывать с себя свадебные наряды.

Первым на деревянный настил площади полетел венец. Она сдернула, сорвала его, швырнула с силой. Следом начала рвать пуговицы, удерживающие плащ. Срам какой. Но ей было плевать. Она испытала так много, столько всего, что уже не могла терпеть. Ее переполняли эмоции и она была полна решимости.

Свадьбы не будет!

Плащ полетел на землю. Пуговицы верхнего платья тоже начали поддаваться. Казаки пролетели мимо, двое окружили ее, с улыбкой смотрели. Но в них она видела так же удивление. В ноздри ударил острый конский запах. Лошади были разгорячены скачкой.

Платье поддавалось, еще немного и она останется только в нижней рубашке. И плевать! Она уйдет! Пусть ее сердце пронзят. Пусть! Пусть делают что хотят, но она не станет женой. Она послушница, еще не монахиня, но она не может, не должна.

— Свадьбы не будет! — Выкрикнула Ксения. — Лучше смерть!

— Совсем девка сдурела. — Проговорил один казак.

— Это же… Это Ксения, невеста.

— Господь милостивый, монахиню под венец.

Казаки переглядывались, а она замерла внизу, у ног их лошадей. Сорвала платье, оставшись в одной белой нижней, богатой рубахе.

— Нет! Свадьбы не будет! — Вновь выкрикнула громко.

Один из казаков крестился, второй кинул ей свой походный плащ. Спешился.

— Прикройся. — Мотнул он головой. — Прикройся. И пойдем со мной.

— Не пойду! Лучше убей! Я послушница! Я под венец не… Не пойду! — Голос ее срывался, но выкрикивала она громко и четко.

Там где-то за ее спиной зазвенела сталь. Кто-то кричал.

— Да брось ты ее. Там вон наши…

— Просовецкому ее надо. — Ответил стоящий рядом казак. — Он нас наградит.

— Я в храм не пойду! Лучше убейте.

— Господь, как ее с площади — то увести, а то мало ли…

Грохнул пистолетный выстрел.

* * *

— Вздернуть этого убого! — Выкрикнул Просовецкий, но потом резко добавил. — За ногу вздернуть. Не за шею.

Первую мысль покончить с вором поборола более здравая, устроить суд. Расспросить, кто и что внушил этому никчемному человеку. Не сам же он своим умом дошел до того, чтобы назваться царем. Это все кому-то было нужно, а раз так, то будет повод обвинить тех, кто весь этот обман затеял.

Казаки быстро добрались до башни, стоявшей крепко, и гордо возвышающейся над кремлем. Она была не только оборонительным сооружением, но и покоями, складом, как и многие башни в то время. Здесь размещался отряд гарнизона. Но ввиду последних событий, его выдворили, заменили людьми Плещеева и самозванцем.

Просовецкий видел, что несчастного, голого, мокрого и отплевывающегося Деметриуса тормошили поначалу какие-то служилые люди. Потом они, увидев подступающие казацкие сотни, мигом бросили его, шмыгнули внутрь.

Теперь Сидорка был полностью в их руках. Несколько казаков нависли над ним, тормошили, пинали, но так, больше в назидание, а не со злобой. Все же калек и убогих на Руси испокон веков жалели и даже порой почитали. А тут налицо именно такой человек, выведенный в цари чьей-то злой волей.

Чьей? Нужно было разобраться.

Основные массы казаков окружили башню, подступились к ней. Штурмовой отряд, вооружившись топорами, рубил окованную железом дверь. С той стороны слышались вопли. Внутри верные Плещееву и кому там еще люди, пытались организовать оборону.

Сам владыка всех псковских земель и претор Рес-публиции высунулся в бойницу, заорал громко:

— Сдурел! Упырь чертов! Берега попутал!

Был ли это вопрос или указание на факт, в интонации понятно особо не было.

— Сдавайся, боярин! — Крикнул ему Просовецкий. — Лучше будет. Мои пока не злые, поговорим,