Патриот. Смута. Том 18 - Евгений Колдаев

Конечно он кривил душой, если бы сейчас двери внизу в башню открылись, может быть и обошлось без крови, но разговор все равно был бы в рамках — победитель и пленник, никак иначе.

— Сдурел! За мной весь Псков! Вся Рес-публиция!

— Где? — Просовецкий насмехался над собеседником. Но внимательно поглядывал по сторонам. Не хотелось бы получить пулю или стрелу. Рядом с ним гарцевали несколько казаков, прикрывающих атамана и занимающихся ровно тем же. В руках у них были у кого луки со стрелами, у кого аркебузы. Конечно палить сверху вниз сподручнее, но все же если приметить стрелка, можно быстрее отреагировать.

— Лисовский тебя на ремни порежет! Падаль! Ты уже мертвец! Слышишь! Мертвец!

— Дурак! Лисовский мертв!

Повисла тишина, после короткой паузы сверху донеслось

— Брешешь.

Казалось, кто-то пытается целиться из бойницы. Тут же грохнуло три аркебузы и несколько стрел полетело туда, откуда появилась угроза. Вновь повисла пауза в разговоре, разрываемая ворчанием Сидорки, которого тащили на площадь, звоном колоколов, гудением труб и бабскими криками, доносившимися от Троицкого собора.

— Атаман, батька, может рванем?

Два казака готовили небольшой бочонок с порохом. От такого заряда дверь снесло бы вмиг. Но тратить его на такую мелочь как-то не с руки было. Судя по происходящему, опытный воин и полководец, прошедший немало стычек, Просовецкий видел, у защитников нет воли к бою. Помощь им скоро не придет. Да и придет ли она вообще.

— Сдаемся! — Раздался другой голос из бойницы. — Живота просим! На милость твою, атаман. Сдаемся!

Это был князь Жирово-Засекин. Вот оно все и кончилось. Как и говорил тот дьячок, вся Рес-публиция держится на страхе перед Лисовским и на вере в то, что у нее есть деньги на наемников. Ну и немного на авторитете верхушки. Как только все это пошатнется, она сразу же развалится. Даже если Лисовский был бы жив, его силы далеко, пока придут, пока осадят. И что?

Просовецкий перекрестился. Игорь этот, кем бы он ни был, убрал основную проблему, гетман Лисовский мертв. И теперь все меняется. Для казаков это было, пожалуй, лучшим решением.

— Так! Дверь отворить! Выходить по одному. Оружие в ножны! И без дураков!

— Да! Все сделаем! С Плещеевым что? Как с ним быть?

— Живой? — Атаман надеялся, что все же жадный до власти псковский наместник и князь не прикончил своего напарника, воеводу над всей псковской землей.

— Живой. Глушанул я его малость. Оклемается.

— Не бей его. Говорить хочу с ним.

— И я! — Выкрикнул Жирово-Засекин. — Давно хочу про деньги вызнать. Откель?

О как. А может врет.

— Выходите!

Просовецкий отдал приказ, чтобы всех кто выйдет, аккуратно оттеснить, а как только явится сам князь, всех быстро разоружить, связать, и потом в допросную избу. Простым люядм зла не чинить особого, дать понять, что мол врагами их не считают, считают обманутыми. Но если упираться будут, то по всей строгости.

— Выходят! — Выкрикнул кто-то из казаков.

Дверь открылась и появился первый боец. Руки подняты, лицо перекошено страхом. За ним шел еще один и еще.

Переворот, судя по всему, случился. Но вот у собора что-то еще происходило. Оттуда к Половецкому летел вестовой.

* * *

Все утекало сквозь пальцы. Вся жизнь, все что от нее осталось.

Голос в голове смеялся, издевался. Орал «предатель!», «так тебе и надо!». Он отрекался от своего потомка, бесновался как только мог.

— К собору! Все ко мне! — Пытаясь подавить дикие вопли в голове, выкрикивал Куракин. Он уже разрядил пистолет, отобранный у одного растерявшегося служилого человека, поразил летевшего на него казака. Выхватил богатую саблю и кинжал, оскалился.

Живым он не дастся. И Годунову с собой заберет.

Рванулся к ней в надежде, что сможет дотянуться и зарубить. Она не должна была достаться никому. Только ему! Это его товар! Его выкуп! За него ему обещали… Обещали!

— Предатель! — Орал в голове чей-то обезумевший голос.

— Уйди! Сгинь! — Выкрикивал в ответ Куракин, прорываясь вперед.

Боярыни и прочие женщины пытались разбежаться, но казаки сгоняли их к собору, теснили. Куракин проклинал себя за то, что отошел от Ксении. Пошел в самое неподходящее время говорить с батюшкой. Выяснить где жених, где Деметриус. Но именно в этот момент и случилось все это.

Проклятые псковичи, они наняли, подговорили казаков.

— Дурак! — Орал в голове голос. — Ой Дурак!

И Куракин впал в полнейшее безумие. Ярость наконец-то выплеснулась и он рассмеялся, оскалился и рубанул. Наотмашь жестко и решительно, перерубил от плеча до пояса удирающую сваху. Та даже не заорала, просто рухнула к его ногам. Он шагнул вперед, еще и еще. Снова путь к Ксении преградила какая-то удирающая женщина. Укол и она осела.

— Сдурел! Охолонись! Господине! — Кричали голоса вокруг. Больше крика, больше паники, а он все шел и шел, рассекая перед собой воздух саблей, пытаясь достать всех тех, кого только мог.

Что-то ударило в грудь. Слева, выше сердца. Двигаться стало ощутимо тяжелее. Тело перестало слушаться. Словно лет двадцать он прибавил.

Справа появился кто-то из его людей.

Удар сабли.

— Господине! Господине!

Еще удар!

Никому! Ее! Не! Отдам!

Сабля со звоном встретила сопротивление. Он резанул туда, в этом безумии, кинжалом. Но враг отступил. Усмехающийся черт танцевал с саблей подле него.

— Господине! — Кривился его рот. — Не надо! Бросьте! Сдаемся! Мы сдаемся!

— Сдаемся! Пощады! — Слышали его уши, но от этого тело только еще больше ярилось. Разум вырывался наружу. Вокруг все было в огне. Было невероятно жарко. Он в аду и черти снуют вокруг?

— На! — Он рубанул одного из них, но тот отбился. Еще один появился слева.

Куракин прорывался, он видел впереди Ксению, окруженную целым скопом врагов, рогатых, краснолицых с копытами, высоких и злых, смеющихся над ним.

Что-то пронзило его ногу. Силы покидали. Дорогой кафтан хлюпал. Дышать было все тяжелее и тяжелее.

— Убью! — Заорал он.

Но тут ощутил за спиной… Холод, смертельный холод промчался молнией между лопатками. Он повернулся и увидел деда. Старик смотрел на него с презрением. Смотрел как тогда, в детстве. Глядел, как на не справившегося, не сдержавшего слово, не оправдавшего ожиданий.

— Я же все! Я сделала все, как ты хотел! — Заорал Куракин в отчаянном бессилии.

— Отрекаюсь. — Процедил он.

А потом наступила тьма