Рыцарь пентаклей - Юрий Витальевич Силоч

– А что? – По естественным причинам Тиссуру легко удавалось скрывать улыбку. Вортсворту приходилось куда сложнее.

– О, мне перечислить? – Молодой человек еще никогда не чувствовал себя так глупо.

– Вы блестяще выглядите, милорд. – Дворецкий так усердно напрягал мимические мышцы в попытке сохранить нейтральное выражение лица, что им можно было таранить крепостные ворота.

– Разумеется, – съязвил юноша. – Из-за всей этой горы блесток я сверкаю как бриллиант.

– Перестань. – Тиссур получал от ситуации искреннее удовольствие. – Считай это маскировкой.

– О да, – закивал Орди. – Алый цвет мундира очень маскирует. Особенно в борделе. Огромные золотые эполеты помогут затеряться в толпе генералов. А эти чудесные белые лосины очень пригодятся на тот случай, если Регент соберется пойти на балет. Я даже в цирке такого не видел! Клоунада!

– Ты выглядишь солидно, – возразил король.

– Конечно, солидно. – Юноша поддержал его, несмотря на то, что знал толк в клоунаде и это была именно она. – Вон сколько орденов. Ты уже придумал, в каких сражениях я их заработал? Может, организуем мне сабельный шрам на пол-лица? Ну, для достоверности?

Вортсворт отвернулся и несколько раз громко кашлянул.

– Не надо тебе никакого шрама.

– Может, и орденов тогда не надо?

– А орденов, – настоял Тиссур, – надо! И побольше. А то будешь там как дурак. Верно, Вортсворт?

– Верно, милорд, – ответил дворецкий. – Будете.

Воцарилось очень неловкое молчание. Ординари принялся резкими движениями расстегивать огромные золотые пуговицы с гербами несуществующих государств.

– Вот и я говорю, что буду!

– Орди, ну, прекрати! Он не это имел в виду! – Король повернулся к дворецкому. Фиолетовый огонек загорелся ярче. – Верно, Вортсворт?

– Верно, милорд. Не это. Я имел в виду, что вы будете украшением бала.

– Мне не надо быть никаким украшением! Я не елка! – упорствовал юноша. Пальцы безнадежно проигрывали в схватке с пуговицами, отчего Орди покраснел и почти сравнялся в цвете с мундиром. – Я в цирке такое не носил и сейчас не стану.

– Но ты должен выглядеть как все!

– Я ничего им не должен!.. – Молодой человек наконец-то избавился от мундира. Ордена зазвенели по полу.

– Но это высшее общество! – прорычал Тиссур. – Там свои правила! Там своя мода!

– Тогда я стану ее законодателем! Боги, ты просто не понимаешь! – воскликнул юноша и упал в кресло. – Мне должно быть комфортно: это залог успеха. А если я буду одет как идиот, то и чувствовать себя буду идиотом. Вспомни о моей репутации в городе. Вспомни, что мы выигрывали за счет непредсказуемости и нетривиальности! Вспомни и верни мне чертов балахон!..

В воцарившейся тишине заскрипели зубы Тиссура:

– Да и тьма с тобой! Вортсворт!

– Да, повелитель. – Голос дворецкого раздался из точки, которая не попадала в поле зрения Орди и Тиссура: старик постоянно практиковался.

– Пусть его хотя бы постирают, – буркнул череп и обиженно улетел на шкаф. Этим он очень напомнил кота, не хватало только гордо поднятого хвоста. – Что за неуважение? – сердито ворчал он. – Ты никогда меня не слушаешь. У меня не было детей, но, кажется, я понимаю отцов, которые бьют своих чад смертным боем.

Орди переоделся и вернулся в кресло.

– Не было детей? – удивился он. – Странно. Я почему-то был уверен, что у тебя были наследники, но Вильфранд их… Ну…

Тиссур замолчал. Затем со шкафа послышался тщательно скрываемый вздох.

– Да не было у меня никого, – тихо сказал король. – Шесть жен, море попыток – и ничего. Даже бастардов – и тех нет.

– О… – Орди стало ужасно неловко оттого, что он затронул эту тему. – Извини.

– Да ничего. Дело прошлое. – Интонации Тиссура говорили об обратном, поэтому пристыженный юноша поспешил удалиться.

Дворец, в котором проводился бал, не был самым лучшим из дворцов. Он не был самым дорогим, роскошным или удобным, его искусственный пруд с не менее искусственным островом никак не превосходил таковые в других дворцах. Фонтаны били ввысь ровно на столько, чтобы их замечали, но не обращали особенного внимания, а живой лабиринт из аккуратно подстриженных кустов не мог похвастаться какой-нибудь знатной особой, которая в нем заблудилась и умерла с голоду.

Единственная причина, по которой регенты Брунегена уже сотни лет проводили свои мероприятия здесь, заключалась в том, что дворец располагался прямо под Замком. Скала, изрезанная ходами и укреплениями, ощетинившаяся башнями и спрятанная за высокими стенами, нависала прямо над этим дворцом, укрывая его в своей тени, как наседка цыпленка. Это должно было напоминать дворянам и главам Цехов о том, кто в доме хозяин, – и напоминало, поскольку очень сложно не заметить десятки тысяч тонн камня, висящие над головой.

К воротам, в почтительном отдалении от которых собралось множество горожан-зевак, съезжались кареты. Резьба, золото, яркие краски, лошади с разноцветными плюмажами и султанами, слуги с застывшим на лицах высокомерием. Экипажи останавливались у ковровых дорожек, двери открывались, и мужчина в гольфах, широких красных штанах и смешном берете с пером громко провозглашал что-то вроде «Его высокопревосходительство, маркиз такой-то!», после чего маркиз такой-то выкатывался из кареты и протягивал руку супруге – накрашенной, завитой, одетой во все самое лучшее и увешанной тем, что недобросовестные ювелиры называли «изящными украшениями».

Человек в смешном берете умело играл голосом и говорил то тише, то громче – в такие моменты он весь вытягивался в струну и становился похож на гуся. На первый взгляд это выглядело так, словно голосом старались выделять наиболее знатных особ: чем громче, тем выше титул.

Но понаблюдав несколько минут, можно было определить, что титул не имеет никакого значения. Имена некоторых князей произносились едва ли не шепотом, с ленцой и вальяжностью, зато при появлении какого-то жалкого серого и неприметного гвардейского полковника глашатай едва ли не сорвал голос. Такое представление было частью общего шоу и помогало определить, кто имеет наибольшее влияние в городе.

Если бы простые горожане узнали, сколько интриг плелось, сколько тратилось денег и сколько лилось крови из-за этого простого действа, то покрутили бы пальцем у виска. Они просто не поняли бы, как можно упасть с разорвавшимся сердцем из-за того, что глашатай произнес имя твоего злейшего врага чуть-чуть громче, чем твое собственное. Точно так же они не поняли бы, как пролетавший мимо комар стал причиной травли и самоубийства одного из знатнейших людей Брунегена. «У богатых свои причуды», – сказали бы горожане и были бы совершенно правы.

Орди никто не приглашал, поэтому, когда его карета, с которой предварительно сняли все фонари, подъехала к красной ковровой дорожке, глашатай запнулся. На подобных церемониях гости приезжали в порядке строгой очереди – еще один ритуал, на