Имперская слава - Владлен Борисович Багрянцев

Звон стали слился в непрерывную, пронзительную песню. Ширин удалось оставить глубокий порез на не защищенном поножами бедре Императора. В ответ Альбин сумел достать ее скользящим ударом по плечу, разрубив золотые чешуйки и пустив кровь. Они кружили по вытоптанному пятачку земли, тяжело дыша, не сводя друг с друга пылающих глаз.

Напряжение нарастало с каждой секундой. Альбин начал задыхаться, его лицо побледнело, а удары стали чуть медленнее. Ширин почувствовала, что старый лев наконец-то начал сдавать.

Она дождалась момента, когда Император сделал слишком широкий замах, открывая грудь. С проворством дикой кошки Ширин нырнула под его тяжелую руку. Ее индо-персидский клинок со страшной силой вошел точно в щель между нагрудником и наплечником Альбина, пробивая кольчугу и глубоко вонзаясь в плоть.

В глазах Ширин вспыхнул дикий, пьянящий огонь торжества. Она победила! Царство отомщено!

Но ее триумф длился ровно долю секунды.

Альбин не отшатнулся и не упал. С глухим, предсмертным рычанием он сделал немыслимое — шагнул вперед, прямо на ее клинок, насаживая себя еще глубже, чтобы сократить дистанцию до минимума. Его левая рука мертвой хваткой вцепилась в волосы Ширин, не давая ей отстраниться. А правая рука, сжимающая короткий римский меч, сделала один короткий, безжалостный рывок снизу вверх.

Ширин захлебнулась криком, когда широкое лезвие гладиуса вспороло ей живот и пробило диафрагму.

Они замерли, пригвожденные друг к другу собственным оружием. Ноги старого Императора наконец подогнулись, и он начал падать, увлекая Ширин за собой. Они рухнули на пропитанную кровью землю Азии, сплетенные в жутком предсмертном объятии.

Дыхание покидало их легкие со свистом и кровавой пеной. Последнее, что увидел каждый из них в угасающем сознании — это лицо своего врага, ставшего их личной смертью. Альбин, чьи глаза уже стекленели, смотрел на потрясающе красивое, экзотическое лицо восточной принцессы, и его смерть казалась прекрасной и завершенной. А Ширин, захлебываясь кровью, с ужасом смотрела на изуродованное шрамами, искаженное предсмертной усмешкой лицо старого, седого римского волка, и ее смерть была страшной, жестокой и неумолимой.

Их глаза остановились навсегда.

А мгновение спустя это крошечное пространство тишины было смято. Центр кушанской армии и тяжелая римская пехота, прорвавшие фланги, с оглушительным ревом хлынули навстречу друг другу.

Одна сплошная, беснующаяся волна смерти из тысяч топчущих сапог, копыт и слоновьих ног накрыла то место, где навсегда остались лежать последняя царица Парфии и последний из дома Альбинов, стирая их тела с лица земли.

Эпилог. Легат, я получил приказ.

Ночь над Сирийской пустыней была душной и напоенной ароматами благовоний, жареного мяса и пролитой крови. Императрица Корнелия Септимия Севера, которую легионы и простой народ по привычке все еще называли Муреной, пировала в своем огромном претории с соратниками и высшими командирами. Они праздновали победу — не самую масштабную в этой войне, но невероятно важную. Шатер был разбит прямо посреди лагеря у стен Пальмиры. Этот богатейший город-оазис, стоящий на перекрестке главных торговых путей между Римом и Востоком, пал всего несколько дней назад. Местные правители, состоявшие в дальнем родстве с проконсулом Аполлинарием, имели глупость не открыть ворота законной императрице. За эту слепую преданность полумертвой династии они поплатились головами, которые теперь украшали городские стены.

По правую руку от Мурены восседал префект Квинт Арторий. Его статус при новом дворе оставался загадкой для многих — то ли фаворит владычицы, то ли неофициальный соправитель, то ли будущий император. Сама Мурена пока не спешила прояснять этот вопрос, наслаждаясь властью.

В разгар веселья к курульному креслу бесшумно подошла Береника. Смуглая македонка, отвечавшая этим вечером за охрану, наклонилась к самому уху императрицы.

— Госпожа, снаружи дожидается какой-то важный восточный павлин с огромной свитой, — прошептала она. — Называет себя Фархадом. Говорит, что прибыл как официальный посланник великого царя.

Мурена удивленно приподняла бровь. Фархад всегда приходил к ней тайно, пряча лицо под капюшоном, скользя в тенях дворцов. То, что парфянский шпион явился открыто, означало, что правила игры кардинально изменились.

— Трубите тишину, — приказала она, выпрямляясь в кресле. — И пусть этот павлин войдет.

Военный совет Рима замер, когда полог шатра распахнулся. Шпиона было не узнать. Он был разодет как истинный восточный владыка — в тяжелые парчовые одежды, расшитые золотом, на груди сверкали драгоценные камни, а на голове возвышалась высокая тиара. За ним следовали телохранители и рабы, несущие закрытые тканью блюда. Фархад остановился перед возвышением, с достоинством приложил руку к груди и поклонился.

— Я приветствую великую императрицу Запада от имени моего господина, Царя Царей Ирана и не Ирана, владыки Кушанской империи Васудевы, — торжественно и громко произнес он. — Я прибыл как посланник мира, чтобы заключить долгий, прочный союз между двумя величайшими империями и установить нерушимую границу. И как знак искренности намерений кушанского двора, я должен преподнести тебе, о Августа, дар. Возможно, он не самый приятный для глаз, но он чрезвычайно важен для твоего спокойствия.

Повинуясь его жесту, рабы вышли вперед, опустились на колени и подняли крышки с двух серебряных блюд. Под сводами шатра раздался дружный, потрясенный вздох.

На одном из блюд покоилась отрубленная голова Публия Альбина. Она прекрасно сохранилась, мастерски забальзамированная восточными лекарями — казалось, юноша просто спит, надменно сжав губы. Вторая голова представляла собой жуткое зрелище: это была лишь смятая, изуродованная половина черепа с чудом уцелевшим правым глазом, смотрящим в пустоту, и клоком седых волос, слипшихся от запекшейся крови.

— Мой повелитель приносит извинения, — нарушил гробовую тишину Фархад. — Тело бывшего императора Альбина едва сумели найти после битвы. По нему оттоптались сотни боевых слонов и кавалеристов. Но вот его доспехи.

Императрица долго, молча смотрела на останки человека, который убил ее дядю, приказал перерезать ее семью и бросил ее саму умирать на песок Колизея. Путь мести, начавшийся в пыли амфитеатра, закончился здесь, над этим блюдом. Она откинулась на спинку кресла.

— Уберите эти страшные трофеи прочь, — ровным голосом велела Мурена. Затем она перевела взгляд на парфянина: — Сегодня будь нашим гостем, высокочтимый Фархад. О государственных делах, границах и союзах мы поговорим завтра на свежую голову. А пока — садись со мной рядом и раздели нашу трапезу.

Фархад с учтивым поклоном принял приглашение. Он поднялся на возвышение, и слуги императрицы мгновенно поставили для него кресло и накрыли стол лучшими яствами и вином. Когда застольный гул снова наполнил шатер, Мурена наклонилась к посланнику и заговорила