Прошка-Паровоз - Денис Старый

— Приступай к нарезке резьбы, — скомандовал я.

— Как? Да ты что! Запорю же!

Улька даже попятился, но куда тут далеко уйдёшь. Да и я тут же перехватил его за плечо.

— Каком к верху! Не попробуешь, никогда не сделаешь! — наставительно говорил я. — Делай!

Медленно, боязливо, но Улька перекинул шестерни в гитаре станка, настраивая нужный шаг.

— Лучше так! — поправил я его. — Шаг-то ты неверный выставил.

Потом… первый проход — резец прочерчивает на бронзе неглубокую спиральную канавку.

— Отводим резец, возвращай каретку в начало, добавляй глубину резания и снова пускай суппорт, — говорил я.

— Да я…

И я хотел было настоять, сказать — мол, всего бояться, на завод не ходить, но тут увидел, что у парня трясутся руки. Выроботал он свой ресурс.

— Дальше я сам. Смотри внимательно, — сказал я, перехватывая инициативу.

От автора:

Известный доктор умирает, чтобы воскреснуть в теле молодого спившегося хирурга-неудачника.

Наш мир. Наше время. И Система с диагностическим модулем.

Читайте: https://author.today/reader/509103/4800676

Глава 20

Калуга.

9 мая 1887 год.

Еще проход… еще… и так раз за разом, углубляясь в металл, пока на гладком теле не вырастает идеальная, глубокая трапецеидальная резьба. Я смотрел, как Улька работает, периодически хватал его руки, чтобы направить.

Останавливаю станок и освобождаю горячую деталь. Зажимаю её резьбовую часть, ещё теплую от работы, в тиски, предварительно проложив медные губки, чтобы не смять ни единого витка.

— Бери тяжелый напильник. Вот этот… ага… И сильными, ровными движениями стачивай круглый хвостовик шпинделя. Все сделаешь аккуратно, на него потом плотно сядет маховичок. Ну и наждачным полотном протрешь… — сказал я.

И отошел от станка, выдохнув — словно бы опытный хирург закончил операцию, и теперь медперсонал может самостоятельно завершить дело, чтобы «маэстро» не перетруждался. Мол… зашивайте пациента.

Не знаю, лучшая ли у нас деталь. Но чувствую, что подходящая, не брак. Так что… задача выполнена. Остается только сделать так, чтобы меня сегодня не прибили.

Ведь требовали от меня как раз иного. Вот ирония! В грязные игры я начал играть. Но… пусть другие игроки подключаются к веселью. Не все же мне, пацану, нести на себе крест заботы о заводе.

Я стоял, чуть отступив от верстака, и вглядывался в плоды наших трудов. Металлический блеск, идеально выверенные грани, ощущение безупречной гладкости под пальцами… Внутренняя чуйка, которая, безусловно, не могла заменить высокоточных приборов, но всё же обладала своим, непогрешимым весом, ликующе кричала: наш шпиндель — самый шпиндельный шпиндель из всех шпинделей. И я был доволен. Очень доволен.

Ульян, услышав мое безапелляционное «шпиндельное» заявление, разразился раскатистым, почти заливистым хохотом. Не в насмешку — он искренне радовался за нас, в глазах у него плясали озорные огоньки, но за ними, едва заметной дымкой, таилась легкая грустинка. Понимает, что это не он, а я большую часть работы сделал. И его ещё учил, и сам корпел. Но ничего. Знал бы он, сколько трудодней за моими плечами, сколько смен! А ещё учёбы, да и на обязательных корочках и курсах я не останавливался, всё время выискивал статейки, брошюры, книги…

А еще мы оба сегодня понимали, поглядывая на своего наставника: как бы ни старался Матвей Ильич прикрыться нашим усердием, как бы ни пытался выдать ученический труд за свой, правда рано или поздно выплывет наружу. И тогда не избежать пересудов, едких шепотков за спиной.

Впрочем, сегодня, в этот конкретный момент, несправедливо было бы бросить камень в огород Матвея Ильича. Пусть он ни разу не коснулся резца, не поправил заготовку. Но он предоставил лучшие свои инструменты, не стоял над душой. И то и дело кидал на нас взоры — приглядывал, а пару раз даже, улучив момент, толкнул Ульяна локтем в бок и прошипел:

— Ты, охламон, слушай, слушай. Гляжу я на него… откуда что берется. Но что ни скажет — все верно. Делай и мотай на ус.

Эти слова были сказаны тайком. Вернее, это дед думал, что шепчет совсем тихо, для его ушей — неслышно, как самый большой секрет. Но мои молодые, еще не притупленные заводским шумом органы слуха работали исправно. И признание деда Матвея дошло до меня. Впрямую-то он всё равно ни за что не скажет, что я молодец — хоть коли его, хоть режь, а хоть и задабривай. Так что хотел он или нет, а я почувствовал, как потеплело в груди.

Но совсем скоро момент нашего триумфа был нарушен. Дверь цеха распахнулась, впуская в себя троих. Шпиндели пришли принимать. Помимо уже знакомых мне фигур — инспектора Рудольфа Карловича с его неизменной надменностью и смотрителя цеха Эраста, вечно суетливого и неуверенного, — появился и третий. Его я не видел здесь ни разу. Мои две недели работы в цеху, до этого я лишь мел двор у проходной, не давали мне полного представления о всех лицах, что снуют по этим коридорам. А Прошка — Прошка теперь, кажется, совсем замолк.

И если Рудольф Карлович, скривив тонкие губы, делал вид, будто способен оценить конструкцию, что держал в перчатках, а Эраст даже не пытался изобразить понимания, лишь суетливо кивал, поддакивая всему подряд, что ни выразить начальство, то этому третьему мне захотелось присмотреться. Костюм-тройка, безупречно скроенный, обтягивал его фигуру так же щегольски, как и на двух его спутниках. Казалось бы, еще один франт, призванный лишь демонстрировать солидность.

Но нет. Он отличался. Чем-то… своим, словно оказался какой-то родственной мне, цеховой душой. Невысокий, без напускной важности и без тех огромных, выпирающих объемов, что часто сопровождают начальство, он склонился над шпинделем. Его взгляд скользил по каждой выточенной канавке, по каждому миллиметру полировки с таким глубоким, интуитивным пониманием, что мне сразу стало ясно: передо мной — главный инженер. Без сомнений.

Его имени я, конечно, не помнил. Да и не пытался запомнить. Начальники выше цеховых мастеров меня тут мало интересовали. Разве что их инструменты могли быть полезны, но и только. Зато теперь, по сосредоточенному взгляду этого человека и тому, как он почтительно держал в руках нашу работу, я понял — это тот, кто по-настоящему оценит. И вот он поднял голову, оглядев нас троих, остановился на Матвее Ильиче, затем скользнул взглядом по мне и Ульяну. Голос его был ровным, без тени высокомерия:

— Кто это сделал?

Эраст, до того молчаливый и притихший, словно пружина, мгновенно выпрямился, и